О.А. Казакевич

МЕЖДУ ГНЕВОМ И СТРАХОМ

(Человек и его эмоции в фольклоре северных селькупов)

Статья напечатана в сборнике "Логический анализ языка. Образ человека в культуре и языке. М.: Индрик, 1999. С. 273-280.

Селькупский язык - единственный сохранившийся до настоящего времени представитель южной подгруппы самодийских языков. Он существует как совокупность диалектов, носители которых распылены на обширной территории Западной Сибири. Общая численность селькупов, по данным переписи 1989 г., 3612 человек. Селькупская языковая территория разделена на два крупных и почти полностью изолированных друг от друга массива - северный (тазовско-енисейский), где живет примерно половина селькупов и где язык пока еще сохраняется, и южный (тымско-нарымско-кетско-обский), где язык катастрофически исчезает. Основной и практически почти единственной формой существования селькупского языка является устная речь.

Селькупский фольклор довольно хорошо задокументирован, однако издана лишь часть того, что было записано за полтора столетия (первые записи селькупских фольклорных текстов были сделаны М. Кастреном в середине прошлого века). Многие записи еще остаются достоянием архивов. В особенности это относится к фольклору северных селькупов.

Настоящая статья написана на материале трех корпусов фольклорных текстов на говорах северного диалекта селькупского языка, записанных в 1920-1970-е гг.: Тазовского корпуса Н.Г. Прокофьева, Баишенского корпуса и Тазовского корпуса МГУ. В Тазовском корпусе Г.Н. Прокофьева представлен среднетазовский говор, запись сделана Н.Г. Прокофьевым в 1925-1928 гг. Корпус состоит из 12 сказок общим объемом 11321 словоупотребление. Опубликовано только две сказки из этого корпуса [5, 107-109]. В Баишенском корпусе представлен баишенский говор, запись сделана Л.А. Варковицкой в 1941 г. (архив Л.А. Варковицкой). Он состоит из 94 текстов общим объемом 29881 словоупотребление. В основном это сказки, но есть там также описания шаманских путешествий и небольшое количество бытовых текстов (подробнее о Баишенском корпусе см. [3]). Корпус не опубликован. В Тазовском корпусе МГУ представлены среднетазовский и верхнетазовский говоры, запись сделана в 1970-1977 гг. участниками селькупских экспедиций отделения структурной и прикладной лингвистики МГУ им. М.В. Ломоносова под руководством А.И. Кузнецовой. Тазовский корпус МГУ состоит из 28 текстов общим объемом 10201 словоупотребление. Корпус опубликован [4]. Существуют компьютерные версии всех трех корпусов [1]. По каждому из корпусов получены частотные словари [2].

Человек является главным действующим лицом большинства селькупских фольклорных текстов. Сказки о животных единичны. Не случайно поэтому селькупское слово qup 'человек' входит в десятку наиболее частотных лексем всех трех корпусов. Среди существительных оно занимает второе место по частоте, уступая лишь слову m≤t 'чум, дом'. Слово qup в единственном числе обозначает мужчину по преимуществу: Poqyny moa:tty qup tuenga 'С улицы в чум человек пришел' (Баиш.); Yltap qup ynnae pakta porqymty caep toqqaltyqolamnyty, ne:nty shittpyl porq 'Этот человек выскочил, парку свою надевать стал, зашитую парку' (Баиш.). Для обозначение женщины слово qup используется крайне редко и в специфических сочетаниях, поясняющих суть дела, например: "Apa, mat tat coa:ty tattysak cit qup" 'Папа, я привез тебе человека для котла (=стряпуху, жену)' (Таз. МГУ). В селькупском языке существует производное существительное nael'qup 'женщина', но оно употребляется крайне редко, а в рассматриваемых текстах не встретилось ни разу. Форма двойственного числа существительного qup - qumo:qi< употребляется исключительно для обозначения лиц мужского пола (Imaqotap ni<l'cyk oa:lale<mpati< na shitty qumo:qi< 'Старуху так обманули эти два человека' (Таз. МГУ)), а форма множественного числа qumyt 'люди' употребляется как для обозначения мужчин (oa:mtyl' qot nel'ae kussal' qumyt moqalyp muntyk menteltukyty 'Царя дочка разных людей [своих потенциальных женихов] спины все просматривает' (Баиш.)), так и людей вообще не зависимо от пола (I kypa n'e:ty copamty po:ranty pi<npaty i onty qьnpa qumytykin 'И младший [брат] своего брата на лабаз положил [похоронил] и сам пошел к людям' (Таз. МГУ)).

Среди фольклорных текстов преобладают "мужские", в которых женщины либо вовсе отсутствуют (многие богатырские сказки), либо выступают как пассивная награда героя (многочисленные царские дочери) или как второстепенные персонажи. В немногочисленных текстах, где женщина становится активным действующим лицом, у нее могут быть две роли: идеальной героини или предательницы. Противопоставление 'мужское' - 'женское' играет в селькупском фольклоре весьма существенную роль. В частности, предательство женщин часто противопоставляется верности мужчин: так, если герой по вине собственной жены попадает в трудное положение, дочь отрекается от него, принимая сторону матери, в то время как сын готов оказать помощь поверженному отцу.

В селькупских фольклорных текстах различаются три возраста человека, каждый из которых, как правило, соответствует определенному социальному статусу: детство и юность (до женитьбы или замужества), зрелость и старость. Этим трем возрастам для мужчины соответствуют существительные i:ja 'ребенок, мальчик, парень; сын', ira 'мужчина, самостоятельный охотник, глава семьи; муж' и il'ca 'дед', для женщины - naetaek 'девочка, девушка', ima 'женщина, жена' и imyl'a 'бабушка'.

Параллельно с существительными ira и ima употребляются, хотя и реже, суффиксальные образования от тех же корней: iraqota 'старик' и imaqota 'старуха'. Наличие в текстах утверждений типа Imakotaty naetaeng enga 'Старуха его молодая' заставляет предположить, что существительные iraqota и imaqota описывают представителей среднего, а не старшего возраста, а переводы, даваемые информантами-селькупами, соответствуют просторечному употреблению русского 'старик' в значении 'муж', и 'старуха' в значении 'жена' (ср. Мой старик скоро должен вернуться). Существительное ija используется для описания неженатых лиц мужского пола с младенчества до весьма солидного возраста. При описании маленьких детей оно часто употребляется с уменьшительно-ласкательным суффиксом i:jal'a 'ребеночек, мальчик; сынок'. Все существительные, обозначающие возраст человека, имеют высокую частоту употребления.

Отметим еще несколько противопоставлений, определяющих место и функции человека в пространстве селькупских фольклорных текстов.

Человек - черт (нечистая сила). Человек и нечистая сила в селькупских фольклорных текстах, как правило, антагонисты. Самый популярный представитель нечистой силы - losy 'черт' или, как его часто называют, lo:s-ira 'черт-старик'. Весьма колоритен jerecy (из русского 'еретик') 'существо, подобное вампиру'. Самый частый женский персонаж этого ряда - toa:mne<ngka 'ведьма-лягушка'.

Простой человек - шаман. Обычная среда обитания человека - средний, человеческий мир, но человек также может действовать в верхнем или нижнем мирах. Способность по собственной воле проникать в верхний и нижний миры - привилегия шамана (tÍtÍpy), то, что отличает его от простого человека (kulyl' qup).

Свой - чужой. Свой - это shoel' qup 'селькуп (таежный человек)'. Вступая во взаимодействие с чужаками - ненцами (qaelyk), эвенками (pompak), хантами (langal' qup), кетами (qoa:n'ak), русскими (rushyl' qup) - он, как правило, непременно выходит победителем, будь то война, спор или состязание шаманов.

Самые частые предикаты селькупских фольклорных текстов - qьnqo 'пойти' и kÍtyqo 'сказать'. Таковы два основных действия, совершаемые фольклорными героями. Обычный человек (kulyl' qup) идет, как правило, охотиться (minyrlae qьnna) или воевать (mьtylae qьnna), шаман - выручать душу больного или вопрошать о будущем.

Наряду с силой и отвагой в селькупском фольклоре весьма высоко ценится хитрость, коль скоро она является атрибутом мужчины. Селькупские богатыри нередко побеждают врагов не силой, а хитростью, хитрость спасает героя-трикстера Ичу из лап черта, хитростью Ича добывает себе невесту. Хитрость женщины заслуживает похвалы, если целью является сохранение рода (достойна похвалы героиня, хитростью спасающая своего ребенка от опасности). Однако нередко женская хитрость оборачивается коварством (например, сестра хитростью заставляет брата принять участие в опасной игре, и брат становится легкой добычей вампира-еречи), которое осуждается и за которое женщина несет заслуженную кару (спасенный волшебными животными брат вешает сестру вниз головой над сорокаведерной бочкой, и сестра будет висеть там до тех пор, пока не наполнит эту бочку своими слезами).

Селькупские фольклорные тексты не богаты эмоциями. В них мы находим лишь минимальный набор из четырех основных человеческие эмоций: гнев, страх, печаль и радость, причем если гнев и страх непосредственно называются, то для передачи печали и радости используется описание их внешних проявлений.

Для описания эмоций в текстах используется пять глагольных корней: n'en'(y)- (n'en'n'ymoa:tqo, n'en'n'ymoa:tte<qo 'рассердиться', n'en'n'altyqo 'рассердить'), nyr- (nyrkymoa:tqo 'испугаться', nyrkaltyqo 'напугать'), cu:r(y)- (cu:ryqo 'плакать', cu:rqylqo 'заплакать'), lak(y)- (lakkymoa:tqo' громко засмеяться, захохотать', lakyqo 'громко смеяться, хохотать'), и pis(y)- (pisyìqo, pisyrympyqo 'смеяться', pistaltyqo 'рассмешить'). Все корни идеофонические, все достаточно древние (первый относится к общеуральскому лексическому пласту, остальные - к общесамодийскому).

Сравнение трех исследуемых корпусов показывает, что чем раньше были записаны тексты, тем меньше в них эмоций. Минимальное количество эмотивных глаголов в Тазовском корпусе Г.Н. Прокофьева, максимальное - в Тазовском корпусе МГУ. Самая частая эмоция в текстах, записанных в 1925-1928 гг. и в 1941 г. - страх, в текстах, записанных в 1970-е гг. - гнев.

Сердятся обычно мужчины: Ti<mn'aqyt nen'n'i<moa:nnoa:qy 'Братья его рассердились' (Таз. Прок.); Ira nennimoa:nna 'Старик рассердился' (Баиш.); ьsyty ijamty n'ennimoa:llae to cattyngyt 'Отец своего сына, рассердившись, выгнал' (Баиш.); Pal'na n'ennimoa:llae kossar oa:mtyl' amyrsap pangyshae ceres matyrnyty 'Пална, рассердившись, начевку (деревянную миску) из рога мамонта ножом разрезал' (Баиш.); Toa:mnaengkan ira n'en'n'ymoa:nna Toa:mnaengnganty 'Муж Томнэнки рассердился на Томнэнку' (Таз. МГУ). Рассердиться может и черт: Los ira nennimoa:llae ponae pakta. 'Черт старик, рассердившись, наружу выскочил' (Баиш.). А вот женщине сердиться не пристало. Рассерженная женщина появляется только в текстах, записанных в 1970-е гг.: Ima n'en'n'ymoa:nna: "Qьllae musyltaeshyk sel'cy poa:ry, nashshat tueaesh!" 'Женщина рассердилась: "Пойди и умойся семь раз, тогда приходи!" (Таз. МГУ)'.

В отличие от гнева, страху одинаково подвержены и мужчины и женщины: Qumyt nyrkymoa:nnoa:tyt 'Люди испугались' (Баиш.); Ti<mn'aty nyrkymoa:llae i<nnae omDyca: "Qaj qatymi<l'ca ?" 'Брат его, испугавшись, подскочил [сел из положения лежа]: "Что случилось?"' (Таз. Прок.); Ima nyrkymoa:nna, moa:tap i<llae tu:ty 'Женщина испугалась, дверь закрыла' (Таз. МГУ). Селькупы испытывают страх наравне с чужаками: Shoel'qum nyrkymònna 'Селькуп испугался' (Баиш.); Qaelyqqi< moqynae qьnpoa:qi< nyrkymoa:llae 'Два ненца обратно поехали, испугавшись'. Черт боится не меньше, чем человек: Lo:s-ira nyrkymoa:nna, ki<n'n'ymty to: cattyty. 'Черт-старик испугался, свой запор бросил' (Таз. МГУ). Страх воспринимается как нормальная реакция взрослого на опасную ситуацию. Интересно, что детям в селькупских сказках пугаться не свойственно. Страх и гнев выступают как мобилизующие эмоции. Не случайно обе эти эмоции часто являются причинами дальнейших действий героев: TÍp n'animoa:ssy imyl'amty pangysae mattelosyty 'Он рассердился, бабку ножом зарубил' (Баиш.); Losyt nel@ nyrkymoa:llae moa:tt shenngenty patqylna 'Черта дочка [взрослая], испугавшись, в уголок чума залезла' (Баиш.).

Плач в селькупском фольклоре выступает как знак не одной, а нескольких различных эмоций: печали, страха, радости. Кроме того, плач может не нести никакой информации об эмоциях. Начнем с рассмотрения последнего случая.

Плач как постоянный атрибут маленького, как правило, грудного ребенка, становится признаком существования ребенка: Naetaengka nilcik kьtyty "Mat ijam curysa, ijam qaiqyn enga?" 'Нэтэнка так сказала: "Мой ребенок плакал [плакал, значит, был], где мой ребенок?"' (Баиш.); Ira ponae tanta, po:mty i<llae mattyqolamnyty. Mattympaty po:mty, ukkyr conto:t uengkyltympaty - i:jal'a cu:rynty. Moa:t sherre<ja "Imaqotь:! I:jal'a cu:rynty". Imaqota ponae pakta, i:jal'ap moa:t tulte<ngyty 'Старик на улицу вышел, дерево стал рубить. Рубит дерево, вдруг слышит: ребенок плачет. В чум вошел: "Старуха! Ребенок плачет". Старуха на улицу выбежала, ребенка в чум внесла' (Таз. МГУ).

Плач как выражение печали наиболее типичен для рассматриваемых текстов. От горя плачут мужчины, женщины и дети, вышедшие из грудного возраста. Мужчину может заставить плакать только смерть близких: Mel' kьttyty: "Irakotal cura karraeqyt, timnaety qьtpoa:tyty. Ima, iral natqo cura" 'Прутик сказал: "Муж твой плачет на берегу, братьев его убили. Женщина, вот почему муж твой плачет"'. Женщины плачут и по более ничтожным поводам: Imakotaty curqylna, nilcik kьttyty: "Melty mat ni<lcik syk mьrra" 'Старуха заплакала [после того, как ее ударил муж], так сказала: "Всегда меня так держит [=со мной так обращается]"'; Nyny ьmyty silkom mi:ngyty. Cura nÍt@k: "Ashsha kykak." 'Потом мать ее насильно отдает [замуж]. Плачет девка: "Не хочу я"'.

Плач как выражение страха в рассматриваемых текстах характерен для персонажей, которые не в состоянии самостоятельно выйти из затруднительной ситуации (детей-подростков, молоденьких девиц): Ija moqynae qьllae s'i<mol'al' myqyt curylae qael'tyrna. Cottyryl' qumyt moa:tty s'ereica. Cotyryl' qup ni<l'cik kьtyngyt: "Tat qai cura?" - "Losy maship pe<lae syp ylal'tysa. Nyny tьp ni<l'cik kьtysyty: 'Kussa, qoa:llyty mity!' Mat ashsha mishap natqo tap curyntak" 'Мальчик, домой придя, по домам, плача, ходит. В дом кузнеца зашел. Кузнец так сказал: "Ты что плачешь?" - "Черт меня обыграл. Потом он [черт] так сказал 'ну-ка, лоб твой подставь [под щелчок]!' Я не подставил, вот и плачу"' (Баиш.). Страх, знаком которого является плач, не мобилизует, а парализует, это отчаяние, которое не влечет за собою никаких действий со стороны субъекта. Как правило, этот страх смешан с печалью. Слезы обычно осушаются (и страх снимается) извне, добрым помощником: Nyny cotyryl' qup kьsyl mьntyp mengyty 'Потом кузнец железное лицо сделал [и таким образом помог мальчику победить черта]' (Баиш.).

Плач как выражение радости встречается редко и исключительно в текстах записи 1970-х гг. По-видимому, здесь сказывается влияние русской культурной традиции: I:ja cu:rylae pakta, ьmymty qoa:male<ngyty 'Ребенок плача побежал, свою мать обнял' (Таз. МГУ); Il'ca imamty qolae cu:ra 'Дед, свою жену увидев, плачет' (Таз. МГУ).

Смех описывается двумя группами глаголов: с корнем lak(y)- (lakkymoa:tqo, lakyqo) и с корнем pis(y)- (pisyshqo и др.). Глаголы c корнем lak(y)- встречаются только в Баишенском корпусе, с корнем pis(y)- только в Тазовском корпусе МГУ. В текстах Тазовского корпуса Г.Н. Прокофьева герои не смеются.

В селькупских фольклорных текстах смех зачастую оценивается резко отрицательно как дурацкое, злое, дьявольское действие. Отклонение от этой оценки, встречающееся в нескольких текстах записи 1970-х гг., следует, по-видимому, признать инновацией. Таким образом, смех традиционно выражает не радость в чистом виде, а, как правило, злорадство или является признаком глупости. В сказках смеются ведьмы (Toa:mnengka nyny lakynynga 'Лягушка [ведьма] засмеялась' (Баиш.)), женщины-злодейки (Nyny n'enn'aty lakymoa:llae ponae pakta 'Потом сестра его [предательница], рассмеявшись, на улицу выбежала' (Баиш.); Copanty ima qaelyssae oa:mtany, pisyn'n'any 'Жена его брата [предавшая своего мужа] с ненцами сидит, смеется' (Таз. МГУ)), герой-трикстер Ича (Icake<cika lakymoa:llae qottae al'ca 'Ичакечика, рассмеявшись, навзничь упал' (Баиш.)).

Смеху как орудию потусторонних сил человек может противопоставить свою способность не смеяться, как это происходит, например, в сказке о лесной чертовке. Противостоять смеху человеку помогают специальные обереги: Qup ponae pakta... Nyny qolleiqynty tьp pinnyty. Nyny toshatqynty tьp pinnyty. [Macit losyl' ima] tuesatyl' ponty tulynn'a. Lakymoa:nna, ola mьcipyl' kaet qopy nytqylel'cinta. Nyny tьpyp qьl'captympat. Caep qьl'captympat, to na my ashsha lakymoa:tta. Nyny ni<l'cik kьtyngyt: "Mat na sinty tacaltak" 'Человек на улицу вышел... Потом подмышку тиску [бересту] положил. Потом к шее тиску положил. [Лесная чертовка] к предназначенным для горения дровам подошла. Засмеялась, будто живой (сырой) березы шкуру срывают. Потом его щекочет. Пощекотала, а он не засмеялся. Потом так сказала: "Я тебя не в состоянии [пересилить]"' (Баиш.).

В Тазовском корпусе МГУ зафиксированы единичные случаи выражения радости посредством смеха (Ira nyngkylae noa:ty pisyn'n'a. Pe<lael' topyl' asae nyngkylae laksaltympa - qorqyp macae ue:tyngyty 'Старик стоя дальше смеется. На одной ножку стоя приплясывает: медведя прочь отправил' (Таз. МГУ)), а в сказке о том, как Ича рассмешил дочь богатого ненца, смех получает положительную оценку, по-видимому, заимствованную из русского фольклора вместе с сюжетом (Icakycyka somang muntyk kьtympaty, naetaek orsae pisyshsha. Qaelyk nael'amty Icakycykanty misyty. 'Ичакычика хорошо все сказал, девушка очень смеялась. Ненец свою дочь Ичакычике дал' (Таз. МГУ)).

Подведем некоторые итоги. Из четырех эмоций, представленных в фольклорных текстах северных селькупов, наиболее часто проявляются и напрямую называются гнев и страх. При этом гнев является привилегией мужчин, в то время как страх не чужд никому, вернее почти никому. Печаль, выражаемая посредством плача, свойственна всем, кроме нечистой силы. Напротив, смех часто выступает как атрибут нечистой силы. Радость обнаруживается только в текстах 1970-х гг., да и то в микроскопических дозах. Выражается она как посредством плача, так и посредством смеха. В более ранних текстах можно найти выражаемое смехом злорадство, хотя смех в этом случае может интерпретироваться и как знак присутствия нечистой силы при совершении злого дела. В целом фольклорные герои плачут гораздо чаще, чем смеются, а те немногие, что смеются, в большинстве своем женщины. *.

Осталось сказать о тех фольклорных героях, которые ни при каких обстоятельствах не проявляют (и не испытывают) никаких эмоций. Это шаманы, знающие наперед о дорогах, которые им предстоят, и не ведающие ни гнева, ни страха, ни печали, ни радости. В шаманских текстах (повествующих о шаманской дороге или о состязаниях великих шаманов) эмотивная лексика отсутствует.

Сокращения

Баиш. - Баишенский корпус Л.А. Варковицкой; Таз. МГУ - Тазовский корпус МГУ; Таз. Прок. - Тазовский корпус Н.Г. Прокофьева.

Примечание

В написании селькупских слов e после a,o,u - обозначает умлаут; : (двоеточие) справа от гласной передает долготу гласного; i<, e< - ненапряженные i и e; ь - нелабиализованный гласный среднего ряда среднего подъема, oa: - открытый долгий o.

Литература

1. Казакевич О.А. Использование ЭВМ для исследования бесписьменных и младописьменных языков. (На материале селькупского языка). М., 1990.

2. Казакевич О.А. Частотные словари селькупских фольклорных текстов // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур. Тезисы международной конференции Новосибирск (Академгородок), 26-30 июня 1995 г. Том 1. Филология. Новосибирск, 1995. С. 386-389.

3. Кузнецова А.И., Хелимский Е.А. Селькупские материалы в рукописном наследии Л.А. Варковицкой // Советское финно-угроведение. 1989. Т.25, N 1. С. 51-53.

4. Кузнецова А.И., Казакевич О.А., Иоффе Л.Ю., Хелимский Е.А. Очерки по селькупскому языку. Т. 2. Тексты. Словарь. М., 1993. С. 6-88.

5. Прокофьев Г.Н. Селькупский (остяко-самоедский) язык. Ч. 1. Л., 1935.