В.З. Демьянков. Семантические роли и образы языка (Продолжение)

2. Лингвистический язык

В русском предложении лингвистический язык играет одну из четырех главных семантических ролей: агенса, хранилища, инструмента-объекта (роли инструмента и объекта трудно разграничить в исполнении слова язык) и сцены. Типовые падежи в русском языке, соответственно, таковы: именительный, локатив трехмерного пространства (когда отвечают на вопрос в каком языке?), инструментальный (творительный) и винительный, и локатив двухмерного пространства (когда отвечают на вопрос на каком языке?).

Симптомами скрытой, или неявной, семантической роли являются перифраз и атрибуты, указывающие на силу и выразительную мощь агенса, обширность хранилища, качество владения инструментом, красоту объекта самого по себе и широту сцены.

-197-

Выявление ролей и образов полезно для семантической типологии, для сопоставления типовых ролей лексем класса язык в других языках. Возьмем, к примеру, идею говорить / писать / читать и т.п. на некотором языке в «народно-лингвистическом» употреблении, то есть в обыденной речи о предмете лингвистики. Внутренняя форма передачи такой идеи в разных языках различна, используют:

• инструментальную конструкцию: говорить / сказать русским языком;

• объектную конструкцию, не используемую в русском, но допустимую в английском[20];

• двухмерный локатив с предлогом типа русского на (например: на болгарском языке); ср. в немецком sagen Sie es auf deutsch ‘скажите это по-немецки’ и в скандинавских языках, например, шведском: att skriva på svenska ‘написать по-шведски’ (впрочем, без слов Sprache и språk ‘язык’);

• трехмерный локатив, как по-английски[21], с предлогом типа русского в; по-русски такая конструкция невозможна;

• беспредложный локатив, как в устаревшем латышском выражении runāt svešā mēlē ‘говорить на чужом языке’;

• специальные наречные конструкции, но без слова язык: в русском по-русски, в литовском – rusiškai / lietuviškai rašyti ‘по-русски / по-литовски писать’, в татарском татарча ‘по-татарски’, в венгерском magyarul ‘по-венгерски’.

Различны не только синтаксические конструкции, но и соотношения между ними. Так, следующее предложение можно перифразировать с обстоятельствами по-арамейски, по-гречески: К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор (М. Булгаков). Предложение же Словно тихая молния пронзил его неистовое сердце далекий голос, повторявший печально на неземном языке [...] (А.Н.Толстой) нельзя перифразировать с обстоятельством по-неземному; ср. также: Говорят со мной коровы / На кивливом языке (Есенин): то есть, коровы говорят языком / на языке, где изобилуют кивки.

Дело явно не в том, что по-X-ски употребляется с ограниченным, «закрытым» (то есть заданным списком) множеством основ, ведь предложение Тогда менвиты запретили им разговаривать на арзакском языке, закрыли арзакские школы (А.Волков) допускает перифраз с конструкцией по-арзакски (для выдуманной основы)[22]. Итак, для «народной лингвистики» существенно, какая речевая продукция может считаться «изготовленной» на каком-либо языке[23] и какие речевые действия могут совершаться на некотором языке[24]. Поэтому странно звучит: Мы замолчали. Причем каждый молчал на своем языке (Мелихан)[25]. Ср. также: «Вы читаете на всех языках?» – «Я листаю на всех языках. Уже без этого не могу!» (Альтов).

-198-

Так мы подходим к границе между «народной лингвистикой» и «народной этикой языка». Например, одни считают, что лгут только на языке, который только для того и создан, по Ш.Талейрану: «Язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли». Другие же полагают, что солгать можно и без языка: Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: они лгут и с умыслом – языком, и без умысла – взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками (Гончаров).

Типичной для лингвистического языка является посессивная конструкция язык + существительное (обычно во множественном числе) в родительном падеже, или эквивалентное ему отыменное прилагательное. Зависимый член интерпретируется, как минимум, в двух смыслах, не всегда четко разграничиваемых:

• материал знаков (язык мимики, жестов, танца, цветов; мимический, словесный, звуковой, беззвучный, цветовой, музыкальный язык);

• пользователи языка (язык животных, математиков, любви, страстей; собачий, медвежий, птичий, математический язык).

Эти разновидности представлены раздельно в следующем предложении: Еще до того, как сходились хозяева, обе собаки бежали друг к другу и коротко беседовали на собачьем языке жестов и взглядов: «Ты кто: он или она?» (Троепольский). А вот в другом примере различить эти значения трудно: А вы, часов кремлевские бои – / Язык пространства, сжатого до точки (Мандельштам). Ведь пространство может интерпретироваться с одинаково сильной натяжкой как материал знаков и как пользователь.

Характеристика ментальности с помощью конструкции язык + Р.п. является избитым журналистским штампом[26]: Нынешняя официальная формула внешней политики, широко рекламированная не только советской дипломатией, которой позволительно говорить на условном языке своей профессии, но и Коминтерном, которому полагается говорить на языке революции, гласит: «Ни пяди чужой земли не хотим, но не уступим ни вершка и своей земли» (Троцкий)[27].

Вариант посессива с предлогом у (конструкция язык у X-а) допускается, только когда зависимый член обозначает пользователей языка (для материала знаков он не разрешается, ср.: Язык танца очень труден и *Язык у танца очень труден), и то далеко не для всех ролей лингвистического языка. Так, допустимы предложения: Язык у басков довольно трудный, несколько хуже: Люблю я язык у англичан и Существительных очень мало в языке у туземцев (соответственно, для объектного языка и языка-хранилища), но вряд ли можно сказать: ??На языке у басков это называется реквизицией (для языка-сцены) и еще хуже: *Выражаясь языком у басков, врага нейтрализовали (для языка-инструмента). Этого запрета нет в случае анатомического языка, например: На языке у коровы образовалась мозоль. Итак:

Чем менее объектна роль языка, тем менее допустима конструкция с предлогом у.

-199-

Как мы увидим далее, лингвистический язык является в обыденной речи фантомом. Роль агенса для лингвистического (но не органического) языка в обыденной (нетерминологической) речи наименее естественна и часто является плодом поэтического изыска. В агентивной и объективной ролях обыденная речь чаще упоминает не лингвистический, а органический язык. Язык в роли объекта употребляется при предикатах знания, эмоционального отношения и т.п., подающих абстрактный объект без презумпции вещного существования[28]. В роли инструмента лингвистический язык служит часто эмфазе и потому избыточен; предложения с ним перифразируются обстоятельствами со значением ‘характерный стиль речепроизводства’ (такими конструкциями, кстати, не говорят о речемыслительной деятельности). Складывается впечатление, что для обыденного (но не философского) сознания у названных ролей лингвистического языка просто нет постоянного исполнителя, о чем свидетельствует и тот факт, что, употребляя слово язык, мы даже не замечаем, как от одной семантической роли лингвистического языка нечаянно переходим к другой. Например, от роли объекта-инструмента – к агентивной и обратно[29]. Если бы лингвистический язык не был фантомом, а обладал «жесткой десигнацией», такое перескакивание от роли к роли бросалось бы в глаза гораздо сильнее. Наконец, роли хранилища и сцены только условно можно назвать ролями: в театральном смысле их скорее можно отнести к реквизитам и/или к декорации. Это результат условности и неполной последовательности когнитивистской театральной метафоры.

2.1. Язык-агенс

По всем своим синтактико-семантическим проявлениям лингвистический язык нельзя назвать типичным агенсом[30], возможно, уместнее говорить о роли «влияющего агенса» (l’influenceur)[31]. В любом случае мы имеем дело с олицетворением, а именно, с двумя его типами.

1. Свойства говорящего подаются как свойства его органического языка (например: злой язык). В силу своей «двойной феноменологии» [Merleau-Ponty 1953/60, 125] всякое высказывание говорит не только о своем объективном содержании, но и о говорящем, характеризуемом через призму этого сообщения. Высказывания о речи являются, в сущности, метавысказываниями, то есть высказываниями о высказываниях, характеризующими говорящего.

2. Язык воспринимается как гумбольдтовская ’ενέργεια, «деятельность, непрерывный творческий процесс созидания, осуществляемый индивидуальными речевыми актами» [Волошинов 1929, 59][32]. Такое употребление более обычно в научных, чем художественных текстах.

В обыденной речи агентивный лингвистический язык значительно менее обычен, чем олицетворение органического языка. Иногда

-200-

в этой роли нелегко разграничить лингвистический и органический языки.

Олицетворяется лингвистический язык, когда с языком борются или спорят: Бороться с малознакомым нам языком, да еще быть лишенными всех привычных забав – с этим, как я объяснил брату, мы примириться не могли (Набоков); Но не будем спорить с языком (Солженицын). По-русски вряд ли имеется в виду олицетворение лингвистического языка в конструкциях с предикатом быть (не)знакомым с + Т.п. (быть незнакомым с французским языком). В английском to have a nodding acquaintance with French(tongue, но лучше language), с образом шапочного, поверхностного знакомства, это олицетворение очевидно: можно приветственно кивать (nod) только человеку, а не его языковой системе.

Довольно просто отграничить лингвистический язык от органического по посессору. Так, в следующем предложении имеем лингвистический, а не органический язык, потому что у девических мечтаний не может быть органического языка: Но, получив посланье Тани, / Онегин живо тронут был: / Язык девических мечтаний / В нем думы роем возмутил (Пушкин).

Однако не всегда можно различить олицетворение лингвистического и органического языков по предикатам человека. Очеловеченный язык что-то любит, а чего-то не любит, к чему-то привык, а к чему-то равнодушен, что-то ищет и что-то находит, – все эти человеческие занятия присущи и лингвистическому, и органическому языку. Например: Забыл я – и в груди моей / Родился тот ужасный крик, / Как будто с детства мой язык / К иному звуку не привык... (Лермонтов); Иногда мы хотим солгать, а Язык нам не дает (Солженицын); [...] Язык простолюдина должен знать свое место (Стругацкие); Язык чертов с незапамятных времен борется за независимость от мозгов (Альтов). В предложении: Ох, язык его – враг его (Тургенев) имеется в виду сознание или подсознание человека, а говорится об органическом и лингвистическом языках одновременно. Особенно неоднозначны предложения в поэзии, типа: язык, что крыса, копошится в соре, / выискивает что-то невзначай (Бродский).

Злым и темпераментным бывает человек, а о злом и темпераментном языке говорят, имея в виду речь человека, – и органический язык («злой орган»), и лингвистический язык («злой генератор речи»). Такое олицетворение особенно эксплицитно, когда ставят знак равенства между человеком и его языком: Враги-то мои, злые-то языки эти все что заговорят, когда без шинели пойдешь? (Достоевский). Впрочем, характер человека может вступать в противоречие с характером его языка (фрейдовским Оно, говорящим языком человека), например: Человек ты прямой, благородный, благонравный – могу заявить, да язык-то у тебя ядовитый! (Достоевский). В следующих предложениях установить, что

-201-

имеется в виду органический язык, можно из того, что язык сопоставляется с другими органами: Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не говорит, а говорят большею частью: язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется (Лермонтов); Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза – никогда! (Булгаков).

Язык является лингвистическим только в переносном смысле и в следующем примере: Лука Лукич. Оробел, ваше бла... преос... сият... (В сторону.) Продал проклятый язык, продал! (Гоголь). Здесь глагол продать синонимичен глаголу выдать, то есть подлежащее – болтливый органический язык, по продукции которого – по речи – узнают то, о чем следовало бы молчать; ср. конструкцию узнать по языку, глазам, выражению лица и т.п., перифразируемую как узнать по функционированию языка, глаз и т.п.

Особое место занимает идея лживого / правдивого языка[33], имеющего значение ‘речь (лингвистический язык) и приемы речи лживого / правдивого человека’. Если бы говорилось о характеристике конкретного или абстрактного предмета, то скорее следовало бы ожидать атрибут ложный / истинный (или правильный), ср. ложное / истинное высказывание, ложное / истинное впечатление, а за пределами локуции – ложная / истинная сыроежка. Ложный язык имеет анатомическое значение: что-то выросло во рту, напоминает язык, но не истинный язык. (Этим русский язык отличается, например, от немецкого, где один и тот же атрибут относится и к агенсу, и к предмету: eine falsche / wahre Aussage ‘ложное / истинное высказывание’, eine falsche Frau’ лживая (и/или ненастоящая) женщина’ и eine falsche Zunge ‘лживый / ложный язык’.) Тем не менее, нельзя однозначно квалифицировать лживый язык как лингвистический (язык, порождающий лживые речи), а не метонимический органический язык (орган речи лгуна).

Высказывания о лживости легче всего конструируются, когда органический язык получает атрибуты, характеризующие именно человека: лживый, клеветнический язык у честного и правдивого человека может быть разве что на приеме у психоаналитика. То же справедливо для других языков: немецкое eine falsche Zunge, норвежское en svikefull tunge и т.д., как нетрудно предсказать, означают лживость. Но плюс к этому, в других языках можем найти еще и нечто иное. Например, по-немецки mit gespaltener Zunge reden, буквально ‘говорить расщепленным языком’, значит ‘быть двуличным, двурушником’: одним людям говорить одно, а другим – противоположное, в результате чего наверняка солгать одному из двоих. Этот образ близок арабскому µÀ« ¼wу лисайни) – букв. обладатель (ðу) двух языков (форма родительного падежа двойственного числа) – ‘двуязычный, двуличный’. По-английски tongue in (one’s) cheek (тж. with (one’s) tongue in (one’s) cheek) означает ‘говорить неискренне, лицемерно; иронически или насмешливо, издевательски’, что-то вроде русского кукиш в кармане.

-202-

2.2. Язык-хранилище

Язык-хранилище – в наибольшей степени система[34] (ср. langue Ф. де Соссюра), а потому является ролью лингвистического, а не органического языка. В обыденной речи язык сравнивают скорее с копилкой, складом, даже водохранилищем, чем с системой (хотя исходное значение слова система в греческом – все тот же ‘склад’), называя собранием или совокупностью[35] знаков, слов, выражений[36], что напоминает обыденное представление о знаниях. Предикаты, соответственно, обычно представлены глаголами местонахождения или передвижения в трехмерном пространстве. Словосочетание словарный запас языка по синтаксическому устройству напоминает словосочетание скифская коллекция Эрмитажа. Роль хранилища лексикализована в русском сочетании сокровища языка, в книжном английском word-hoard, в немецком Wortschatz и т.д.

В отличие от выражений типа сказать на английском языке (когда используется образ платформы, см. ниже), здесь имеется в виду коллекция или место ее хранения. Слова и выражения языка – что-то вроде предметов из такого собрания[37], например: Только несколько слов в нашем языке осталось от этих племен (А.Н.Толстой). Если не удается найти адекватного выражения, говорят, что в языке нет подходящих средств[38].

Продолжает роль хранилища картина, обыгранная в следующем предложении: [...] И при слове «грядущее» из русского языка / выбегают черные мыши и всей оравой / отгрызают от лакомого куска / памяти, что твой сыр дырявый (Бродский).

Качества языка как хранилища включают обширность и скудость, богатство и бедность, словом, то, чем характеризуются всякие коллекции: Но затем, когда автору уже не до того, ввиду бурного разлива драмы, всякая иностранная слабость речи отбрасывается, русский стихийно обретает богатый язык коренного француза [...] (Набоков); И позабыла речь богов / Для скудных, странных языков, / Для песен степи, ей любезной... (Пушкин); О, нашей жизни скудная основа, / Куда как беден радости язык! (Мандельштам). Богатство языка – в выразительных возможностях его: Русский язык достаточно богат, он обладает всеми средствами для выражения самых тонких ощущений и оттенков мысли (Горький).

Иногда в одном предложении качества языка как хранилища сочетаются с другими: Вот слова, фразы и междометия, придирчиво выбранные ею [Эллочкой Щукиной] из всего великого, многословного и могучего русского языка (Ильф и Петров). Особенно часто роль языка-хранилища реализуется творительным падежом, что вполне обычно для хранилища: «Меня всегда поражает», сказала мисс Пратт, «как изумительно некоторые иностранцы – или, во всяком случае, натурализованные американцы – пользуются нашим богатым языком» (Набоков).

Менее обычно высказывание [...] не как бродяга, / Родным войду в родной язык (Пастернак). В нем образ хранилища объединяется с образом

-203-

семьи (ср. войти в чью-либо семью), а все предложение равносильно заявке на бессмертие, поскольку язык-хранилище – более долговременное достояние человечества, чем отдельная личность.

Этот бессмертный и вечный язык человеческих ценностей может сравниваться и с водохранилищем, в которое «впадают» разные мелкие языки-речки разных людей, например: Века все смелют, / Дни пройдут, / Людская речь / В один язык сольется. / Историк, сочиняя труд, / Над нашей рознью улыбнется (Есенин); Под чугун твоих подков, / Размывая бессловесность, / Хлынут волны языков (Пастернак); Где с гордою лирой Мицкевича / Таинственно слился язык / Грузинских цариц и царевичей / Из девичьих и базилик (Пастернак). Образ ущелья, в котором протекает ручей, представлен в следующем примере: Слаще пенья итальянской речи / Для меня родной язык, / Ибо в нем таинственно лепечет / Чужеземных арф родник (Мандельштам).

2.3. Язык как объект с инструментальным предназначением

А.Ривароль однажды сказал: «Язык – это наше орудие; пуская его в ход, следует позаботиться, чтобы пружины в нем не скрипели». Язык как средство, инструмент, орудие фигурирует в многочисленных лингвистических определениях и до К.Бюлера[39], и после него[40]. Однако далеко не всегда в философии языка принимают следующее положение: «Язык сродни орудиям труда; он тоже принадлежит к жизненно необходимым инструментам, представляя собой органон, подобный вещественным инструментам, то есть материальным средствам, не являющимся частями тела. Как и орудия труда, язык есть специально сконструированный посредник. Только на этого языкового посредника реагируют не материальные предметы, а живые существа, с которыми мы общаемся» [Бюлер 1934, 1-2]. Противники этого взгляда протестуют против выражений специально конструируемый стимул[41]и инструмент коммуникации[42].

В инструментальной роли[43] лингвистический язык часто трактуется как объект, что видно из употребления эпитетов. Часто полагают, что этим обыденный язык вводит в заблуждение, ведь лингвистический язык – процесс[44], а не предмет в обычном смысле слова. Если уж и считать языки предметами, то только «предметами культуры «третьего мира»« [Popper, Eccles 1984, 76].

Инструментально-объектный язык в обыденной речи не различает соссюровские langue и parole, устойчиво имея в виду и langue, и parole, и langage. В таком употреблении слово язык относится одновременно:

· к речи, parole; именно речью достигают своих целей;

· к мастерству во владении языком (language mastery, performance), к степени компетентности в языке;

· к langue как системе выражения.

-204-

Все три значения фигурируют в выражениях родной (русский, отечественный, свой, наш) и чужой (чуждый, не наш, их) язык. Первая группа содержит презумпцию однозначной ясности выражения, при импликации «свое – значит освоенное, а потому понятное». Непонятность родного языка в обыденном сознании воспринимается как нонсенс или как признак «остранения»: Язык сограждан стал мне как чужой, / В своей стране я словно иностранец (Есенин); Но с любопытством иностранки, / Плененной каждой новизной, / Глядела я, как мчатся санки, / И слушала язык родной (Ахматова). У второй же группы – противоположная презумпция.

Освоение чужой ментальности подается как усвоение чужого языка: Не все ли, русским языком / Владея слабо и с трудом, / Его так мило искажали, / И в их устах язык чужой / Не обратился ли в родной? (Пушкин); Поет ему и песни гор, / И песни Грузии счастливой, / И памяти нетерпеливой / Передает язык чужой (Пушкин); Но после к плену он привык, / Стал понимать чужой язык, / Был окрещен святым отцом [...] (Лермонтов). Неосвоенный же чужой («их») язык, как и чуждая ментальность, естественно, нелогичны и неприятны. Кому приятно чувство, что что-то непонятно? Например: Но красоты их безобразной / Я скоро таинство постиг, / И мне наскучил их несвязный / И оглушающий язык (Лермонтов). Перефразируя известную поговорку, можем сформулировать правило «народной логики»: что для чуждой культуры любо, то для родной дурно.

2.3.1. Инструментальные конструкции: стиль речи

Язык-инструмент в нетерминологическом узусе обслуживает продуцирование, но не понимание речи. Это видно из того, что лингвистический язык в роли инструмента принимают предикаты выражения, речевой, а не речемыслительной деятельности (ср. предикаты языка-сцены)[45]. Так, можно говорить, писать, рассказывать вычурным языком, но не *понимать / думать вычурным языком, потому что нельзя вообще *понимать / думать языком (можно понимать язык и думать на языке, но это уже другие образы). Даже изъясняться предпочитают употреблять с предложным управлением, а не с творительным падежом: Вот уже, слава богу, лет тридцать как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем, и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке (Пушкин). Изъясняться сводимо просто к речи только при забвении внутренней формы ‘сделать так, чтобы вас понимали’, поэтому изъясняться отечественным языком звучало бы здесь странно.

Творительный падеж по-русски обычно обусловлен глагольным управлением[46]. Поэтому недопустимо именное сочетание *песенка немецким языком. Но само слово язык в инструментальных оборотах бывает, при определенных условиях, избыточным, а именно, в тех, которые перифразируются с обстоятельствами образа действия. Например: А того горохового панича, что рассказывал таким вычурным языком,

-205-

которого много остряков и из московского народу не могло понять, уже давно нет (Гоголь). Нельзя сказать: *так вычурно рассказывал языком, но можно: так вычурно рассказывал[47]. Язык в творительном падеже напоминает обороты с фактитивным элементом[48], такие как: идти быстрым шагом / быстрой походкой, умереть смертью храбрых, любить странною любовью. Избыточное имя придает эмфазу.

Главные условия такого перифраза с обстоятельством:

1. Должно существовать соответствующее наречие стиля действия. Например, Отговорила роща золотая / Березовым, веселым языком [...] (Есенин) нельзя перифразировать: хотя допустимо весело, но нет узуального наречия *березово, которое, впрочем, не противоречит русскому словообразованию. Подобно ему следующее предложение: Выражаясь вседневным языком, надо было выпить, но бара не оказалось в этой старой почтенной гостинице, полной запревших филистеров и стилизованных вещей (Набоков). Наречие вседневно не узуально, в отличие от наречий обыденно и буднично. Перифраз предложения в следующей цитате был бы ущербным и со словообразовательной точки зрения, поскольку в принципе невозможно наречие от прилагательного птичкин: Что-нибудь из другой / оперы, типа Верди. / Мало ли под рукой? / Вообще – в круговерти. / Безразлично о ком. / Трудным для подражанья / птичкиным языком. / Лишь бы без содержанья (Бродский). По этой же причине недопустим перифраз и следующих предложений: Германн [...] говорил языком, ему свойственным (Пушкин); Не имея дара стихослагательного, мы не решились прибегнуть к бряцанию и, положась на волю Божию, стали излагать достойные деяния недостойным, но свойственным нам языком, избегая лишь подлых слов (Салтыков-Щедрин). Свойственно не является наречием, а употребляется только в предикации. Перифраз следующего предложения невозможен, поскольку нет наречия образа действия от числительного один: Ведь мы говорим с тобой почти одним языком, с полунамека понимаем друг друга, на одних чувствах выросли (Тургенев).

2. Все определения языка в предложении должны характеризовать в первую очередь процесс и стиль речи («слог»), о чем сигнализирует то, что язык можно было бы заменить словами стиль и слог. Например, допустимо: так вычурно, нудно рассказывал, поскольку можно сказать таким вычурным, нудным слогом. Отсюда вытекает:

– перифраз следующего предложения включал бы что-нибудь вроде: по-своему[49], неясно говорящие (где одно наречие уточняет другое), поскольку допустимо своим неясным стилем говорящие: И я и миллионы людей, живших века тому назад и живущих теперь, мужики, нищие духом и мудрецы, думавшие и писавшие об этом, своим неясным языком говорящие то же, – мы все согласны в этом одном: для чего надо жить и чтó хорошо (Л.Толстой);

– для усеченного варианта Отговорила роща золотая веселым языком выражение отговорила весело не является перифразом: веселым бывает

-206-

преходящее состояние духа, настроение, иногда манера, но не стиль, присущий человеку.

3. Должен иметься в виду лингвистический, а не органический язык. По этой причине, например, не может быть перифразировано следующее предложение: Дрожащий карлик за седлом / Не смел дышать, не шевелился / И чернокнижным языком / Усердно демонам молился (Пушкин). Его нельзя перифразировать: *чернокнижно усердно молился.

4. Перифраз бывает невозможным из стилистических соображений, например:

– если цепочка наречий оказывается слишком длинной: Все время, пока он говорил – негромко, спокойно, чистым интеллигентным языком, вежливо замолкая, когда Вепрь вставлял короткие реплики, – Максим изо всех сил старался найти хоть какую-нибудь прореху в этой новой системе мира, но его усилия были тщетны (Стругацкие). Чтобы разрядить эту наречную цепочку, авторы и прибегли к помощи инструментального оборота;

– перифраз не должен вносить неоднозначность. Например, Отговорила мило [...] теряет от есенинского оригинала (Скажите так... что роща золотая / Отговорила милым языком), хотя можно сказать милым стилем. Но мило добавило бы аналогию с выражениями типа Как мило с вашей стороны, то есть оценку действия в целом, а не процесса.

Целым комплексом причин объяснимо упоминание языка-инструмента в том же предложении, что и язык-объект, например: [...] кузнец удивился, слыша, что этот запорожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит с царицею, как будто нарочно, самым грубым, обыкновенно называемым мужицким наречием (Гоголь). Вместо выражения грубым мужицким наречием вполне можно было бы написать и грубо, по-мужицки и тем избегнуть второго упоминания слова язык в том же предложении. Однако автор хотел подчеркнуть, что есть установка людей к данному стилю речи. Поэтому инструментальный оборот он оставил, а слово язык заменил словом наречие (в народном языке, впрочем, менее употребительное).

В силу сказанного, говорить простым языком перифразируется как говорить просто (понятно), а говорить книжным (или бумажным), (чересчур / шибко) грамотным и т.п. языком – проявлять заумь: [...] в умении объяснить самые сложные проблемы простым, понятным каждому языком (Викт.Суворов); Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, – и как же он был награжден! (Лермонтов).

Поэтому смысл выражения говорить / сказать / спросить русским языком[50], перифразируемого говорить / сказать / спросить по-русски, то есть ясно, таков: говорится ясно (а адресат все никак не понимает). Например: Я, кажется, русским языком спрашиваю, – сурово сказал кот, – дальше что? (Булгаков)[51]. Особенно популярен неопределенно-личный или пассивный оборот, даже когда известно, кто сказал или говорит: Вам

-207-

говорят русским языком, имение ваше продается, а вы точно не понимаете (Чехов). Столь же бесцеремонно звучит и фраза Я вам ясно сказал(а). Поскольку более вежливо выражение: Понимаете ли вы ясный язык?, менее грубы и эквивалентные им варианты без творительного падежа, такие как: Я вам говорю по-русски, Вы говорите по-русски? и Вы понимаете по-русски? Ср.: Милостивый государь, понимаете ли вы русский язык? (Достоевский); «Варенуха», – отозвался все тот же гадкий голос, – «ты русский язык понимаешь? Не носи никуда телеграммы» (Булгаков).

Очень часто выражение русским языком сопровождается указанием качества владения языком. В этих случаях также допустим перифраз с обстоятельством, ср.: «Тише, молчать, – отвечал учитель чистым русским языком, – молчать или вы пропали» (Пушкин); А уж листовки, сообщавшие о создании РОА – «русской освободительной армии» не только были написаны дурным русским языком, но и с чужим духом, явно немецким, и даже незаинтересованно в предмете, зато с грубой хвастливостью по поводу сытой каши у них и веселого настроения у солдат (Солженицын). Соответственно, имеем: по-русски, чисто (одно наречие уточняет другое) и дурно по-русски, причем в первом случае этот стиль говорящего для адресата был неожиданным, поскольку учитель французского языка (а на самом деле Дубровский), как все думали, по-русски не говорил.

Интерпретация термина язык как инструмента при глаголе речи приходит в голову не сразу, например в таком предложении: И странно то, что хотя они действительно говорили о том, как смешон Иван Иванович своим французским языком, и о том, что для Елецкой можно было бы найти лучше партию, а между тем эти слова имели для них значение, и они чувствовали это так же, как и Кити (Л.Толстой). Естественный перифраз таков: Иван Иванович смешон, когда пользуется французским языком. Язык в данном употреблении сродни костюму, ср. параллель к последней фразе: Иван Иванович смешон в своих коротких старомодных панталонах, то есть когда надевает свои короткие старомодные панталоны.

Итак, в инструментальных конструкциях лингвистический язык употребляется в значении ‘стиль речи, присущий говорящему’. Исключением является глагол владеть, управляющий творительным падежом, но не перифразируемый указанным образом. Семантически этот глагол управляет объектом, к вопросу о котором мы и переходим.

2.3.2. Объектные конструкции

Теперь рассмотрим случаи, когда язык подается как объект.

Во-первых, хотя в сочетаниях знание языка и владение языком падежи у слова язык различны, язык в них обоих обычно признают семантическим объектом[52]. Например: Кузнец и себе не хотел осрамиться и показаться новичком, притом же, как имели случай видеть выше сего, он знал и сам грамотный язык (Гоголь); Эфиопы, которые не владели никакими языками, кроме своего собственного, и в силу этой невежественности ни черта

-208-

не поняли из английской речи благородного лорда, с радостными воплями обступили имперский флаг (Булгаков). Последнее предложение перифразируется с предикатом не знали никаких языков. В немецком языке нет даже синтаксического различия между этими разновидностями, ср., соответственно, eine Sprache kennen vs. eine Sprache können.

Значение оборотов владеть языком и знать по-X-ски – ‘знать X-ский язык и уметь действовать (говорить, понимать и т.п.) на X-ском языке’ (но не X-ским языком, о различии будет сказано в разделе о языке-сцене); а знать язык предполагает у языка роль больше объектную[53]: Ты рассчитываешь на то, что я не знаю английского языка. Да, я не знаю, но у меня есть словарь (Чехов); Спасибо, что ты не знаешь моего языка / и твоих проклятий я не расслышу (Окуджава). Предикат знать (в отличие от уметь) сегодня допускает при себе прямой объект в виде именного словосочетания или придаточного, но не инфинитив (правильно сказать уметь говорить по-немецки, но странно или архаично звучит: *знать говорить по-немецки, допустимое в романских языках). При предикате в подобных случаях обязательно должно быть прямое дополнение со значением ‘речевой объект’, не всегда выраженное в поверхностной структуре. Этот объект модифицируется с помощью по-X-ски.

У предикатов знать и владеть различна сочетаемость. Оборот знать язык со словарем (особенно в анкетах) допустим, но нельзя владеть языком со словарем, ср.: Знание иностранных языков: все без словаря (Стругацкие). Несовершенное знание или полное незнание языка, кстати, не всегда говорят о том, что языком не владеют вообще: Гусев, не особенно затрудняясь незнанием марсианского языка, стал рассказывать новым приятелям про Россию, про войну, революцию, про свои подвиги, – хвастался чрезвычайно [...] (А.Н.Толстой)[54].

Язык-объект обладает особой ценностью в контексте знание иностранных языков. Если упоминается такое знание у X-а, то имплицируется нахождение X-а на высокой ступеньке социальной лестницы, а отсутствие знания, наоборот, имплицирует закономерную или парадоксальную необразованность: В этом городе знать три языка ненужная роскошь (Чехов)[55]. Сохранялась такая импликация как элемент логико-лингвистической системы и позже: Французский язык знаете, надеюсь? (Ильф и Петров). Из высказывания, обращенного не к носителю французского языка, видно, что адресат много потерял бы в глазах говорящего, если бы не знал этого языка[56].

В противоположность знанию иностранных языков, совершенство во владении родным языком, а точнее, глубина знания стандартов «грамотной» речи, как бы отходит на второй план: [...] один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный. Все слова сворачивает на ‘ус’. Лопата у него – лопатус, баба – бабус (Гоголь); Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с

-209-

своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке (Гоголь). Творительный падеж в последнем предложении при глаголе гнушаются (как и при пренебрегают) не обязательно соответствует семантическому инструменталю: с таким же успехом можно было бы употребить (по-русски) родительный (стыдятся языка своего) и винительный (не любят свой язык).

Итак, язык как неотчуждаемый объект тематизирует шкалу ценностей, встроенную в логико-лингвистическую систему социума.

Во-вторых, оценка уровня знания языка звучит как оценка не только уровня интеллекта, но и сложности предмета. Конструкция (на)учиться языку / овладеть языком подает усвоение – «интернализацию» – языка как то, что аналогично приобретению любых других навыков (письма, плавания, рисования и т.п.), а изучить / изучать язык / заниматься языком – как приобретение любых других знаний (математики, географии, истории), в разной степени удачное: [...] школьник седьмого класса, происхождения родителей стыдится, иностранных языков изучал много, но не знает ни одного... (Стругацкие)[57]. Близкий к этому употреблению оборот научиться (или даже насобачиться – разг.) X-скому языку/ по-X-ски не похож на другие: [...] еще в Москве учившаяся с сыном вместе латинскому языку (Л.Н.Толстой); [...] я немецкому языку никогда не научился и в жизни не прочел ни одного литературного произведения по-немецки (Набоков)[58].

В-третьих, понимать язык естественно (не только этимологически) перифразируется как восприятие речи как предмета, например: [...] очевидно не понимая русского языка и приветливо улыбаясь (Достоевский); К сожалению, Барби понимала язык собак и смутилась (Петрушевская). На чем основана игра слов в следующем предложении: Французы плохо знают французский язык: они меня совершенно не понимали по-французски (Мелихан)? Если к вам обратился по-русски иностранец, а вы его не поняли, значит ли это, что вы недостаточно компетентны в русском языке? Конечно, нет. Понимать следует отнести к предикатам из серии знать (см. выше), дополнение при нем – моя речь по-французски. Плюс к этому понимать имеет еще и свой подразумеваемый модификатор по-французски. Так что разъясняющим перифразом будет что-то вроде: «они не понимали по-французски мою французскую (т.е. по-французски) речь». Разновидность недоразумения – когда иноязычную речь понимают как русскую, то есть, по-русски.

В-четвертых, язык подается как предмет, когда говорят, что он существует или не существует. Например: Да разве существует малороссийский язык? (Тургенев); Даже языка у них никакого настоящего не было, ни русского, ни татарского, а говорили слово по-нашему, слово по-татарски, а то промеж себя невесть по-каковски (Лесков).

-210-

В-пятых, язык-объект может стать предметом симпатии, даже любви – и антипатии: Тайный ропот, мольба о прощеньи; / Я люблю непонятный язык! / И сольются в одном ощущеньи / Вся жестокость, вся кротость, на миг (Мандельштам). Нелюбовь к языку интерпретируется как отношение к народу: Смеясь, он дерзко презирал / Земли чужой язык и нравы [...] (Лермонтов). Семантический переход связан с умозаключением «народной логики»: каков человек, таков и его язык (ср.: Какие сами, такие сани). И, наоборот, при олицетворении эмоциональные установки по отношению к неодушевленному предмету могут в поэзии подаваться как любовь к «языку» этого предмета: Язык кремня или булыжника – жесткий и бесцеремонный, язык воздуха – легкий и прозрачный[59].

В-шестых, когда вместо оборота ломать язык Л.Н.Толстой употребляет гримасничать языком, вряд ли имеется в виду органический язык: «На то дан человеку разум, чтобы избавиться от того, что его беспокоит», – сказала по-французски дама, очевидно довольная своею фразой и гримасничая языком . Хотя можно гримасничать лицом, но не книгой или галстуком, у Толстого нетривиальное употребление предиката свидетельствует о том, что лингвистический язык (в значении ‘вычурная речь’) в инструментальной роли может трактоваться как неотъемлемо (подобно лицу или иной части тела) принадлежащий человеку. Кроме того, во французском языке, которым свободно владел Толстой, grimacer может употребляться как переходный глагол с прямым значением ‘морщить’: grimacer un sourir ‘вымучить улыбку’, буквально ‘морщить улыбку’. Поэтому в данной фразе языком является семантическим объектом, а не инструментом.

В-седьмых, указание на то, откуда человек знает язык или где на этом языке говорят, может подаваться как качество языка-объекта: [...] для школьных и спортивных терминов она обращалась к разговорному американскому языку, и тогда легкий бруклинский акцент примешивался к ее речи, что забавляло меня в этой парижаночке, ходившей в новоанглийскую школу со псевдобританскими притязаниями (Набоков).

В-восьмых, с объектом имеем дело, когда о человеке, знающем / понимающем какой-либо язык, говорят, что он с X-ским языком, например: Нашелся кто-то с французским языком, и мы узнаем: Макс Сантер, французский солдат (Солженицын). Быть с + Т.п. не инструментальная конструкция, поскольку перифразируется как иметь с собой + В.п., ср.: Нашелся один со штопором, он-то нам бутылку и открыл[60].

2.4. Язык-сцена и манера речи

Во многих случаях конкурентом инструментальной роли по-русски выступает язык-сцена, то есть платформа, которую наблюдает невидимый зритель (или «арбитр» [Демьянков 1989])[61]. На этой площадке[62]

-211-

«находятся» собеседники, например: Беседа двух светил, ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора Григорьева и будущего чемпиона мира Алехина (Ильф и Петров).

«Сцену» назвать ролью можно только условно, поскольку естественнее сказать, что действие разворачивается на ней. Роли на этой сцене играют «участники ситуации», а сами роли называются семантическими падежами или прорезями, слотами в прототипе ситуации. Сцена – место для реализации роли, и на первый взгляд, не сама роль. Однако нельзя назвать такую сцену и обстоятельством места: если вас спросят, где велась беседа двух светил, вряд ли вы ответите: «На английском языке». Итак, язык-сцена – своеобразный Гулливер в стране лилипутов. Гулливер, по которому, как по горе, ходят лилипуты, не перестает быть человеком, он «играет роль» горы. Именно в этом смысле «сцена языка» является одной из ролей, исполняемой языком[63].

Язык-сцена отдаленно напоминает манеру речи (в нашем специальном понимании этого термина манера), вообще говоря, не совпадающую со стилем. В нашей терминологии стиль – это сам человек, а манера варьируется от ситуации к ситуации. Говорят в своей обычной манере (или на свой манер, оставаясь в своем репертуаре языковых средств) или в необычной манере, но всегда своим стилем. У человека могут быть плохие или хорошие манеры (в том числе и речевые), но обычно один, «родной», стиль, который может быть дурным или хорошим (образцовым и т.п.), но который он часто бессилен изменить. Итак, стиль речи у человека обычно один, а манер речи много. Тот, кто владеет многими стилями, подобен полиглоту. Словосочетание обычный стиль (в отличие от обычная манера) звучит странно, поскольку в отнесении к среднему человеку является таким же плеоназмом, что и обычный язык для того, кто знает только один язык. Говорят, что некто взял манеру (кричать на старших, грубо разговаривать и т.п.), но нельзя сказать, что он *взял стиль. Это (несколько искусственное) противопоставление терминов стиль и манера из обыденной речи мы используем для разграничения сфер языка-инструмента и языка-сцены. Впрочем, когда «действуют» на некотором национальном (русском, английском и т.п.) языке, сходство с манерой у языка-сцены пропадает.

Но чем же отличается язык-сцена от языка-инструмента?

Во-первых, типовая русская конструкция языка-сцены – локатив с предлогом на, а характеризуется язык-сцена в предложении как взаимодействие выразительных средств и содержания речи[64]. Если в фокусе внимания – выразительная сторона (иногда в соотнесении со значением), язык получает эпитеты лица или объекта, например: В день же пятнадцатых моих именин он отвел меня в сторону и довольно хмуро, на своем порывистом, точном, старомодном французском языке, объявил меня своим наследником (Набоков); [...] Елизавета Павловна, встретив его в

-212-

соседней комнате, предупредила о госте на своем, вывезенном из России, домашнем французском языке: «Le fils du maître d’école chez nous au village» [...](Набоков). В терминах гештальтпсихологии: сценическое пространство как фон вызывает ожидание того, что будет еще упомянута и фигура, то есть речевая деятельность. Слово язык совмещает значение пространства со значением деятельности.

Во-вторых, для языка-инструмента характерны предикаты речевой деятельности, а язык-сцена сочетается с более широким классом предикатов, поскольку на языке-сцене разворачивается более широкая, «речемыслительная» деятельность, langage. Кроме предикатов выражения в таких конструкциях употребляются и предикаты мышления, ср.: думать / видеть сны / смотреть фильмы / понимать речь на некотором языке и странное сочетание *думать / видеть сны / смотреть фильмы / понимать речь некоторым языком (при том, что по-русски можно сказать думать головой).

В-третьих, есть аналогия между выражениями общий язык и общая платформа. Язык-сцена характеризуется теми рамками, темами разговора, той «платформой», на которой собеседники могут общаться, не рискуя упасть в оркестровую яму, ср.: Я слушал ее и невольно / Оглядывал стройный лик. / Хотелось сказать: / «Довольно! / Найдемте другой язык!» (Есенин); «Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда», – отозвался Воланд, – «но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются» (Булгаков). Вот эти-то общие вещи, или universe of discourse или commonground, как их иногда называют, и составляют общий язык. Для общего языка не характерна типовая для сцены конструкция с предлогом на. Более типичное выражение найти общий язык ‘достичь взаимопонимания’ можно трактовать как обретение платформы, на которой обе стороны обладают общим горизонтом обзора: Мы с тобой всегда находили общий язык (Аксенов).

В-четвертых, самым важным параметром языка-сцены является площадь, удобство передвижения по двухмерному пространству, а тактильные характеристики поверхности менее существенны. Например, можно нечто описать гладким или шершавым языком (язык-инструмент), но вряд ли *на гладком или *на шершавом языке. В этом язык-сцена близок языку-хранилищу. Недаром образы языка-хранилища и языка-сцены в некоторых языках совпадают, и общение происходит как бы во «дворце языка» (или сцена понимается как эпизод; и по-английски, и по-русски такая сцена воспринимается как омоним слова сцена в значении ‘подмостки’, ср.: В пятой сцене спектакля актер А. упал со сцены). Так, в отличие от русского, где общаются в одном месте (на языке), а хранят слова и выражения в другом (слова существуют или отсутствуют в языке), по-английски общаются в языке (in a language), а

-213-

не на языке (не *on a language).Переводя, по-русски переходят с одной сцены на другую, а по-английски, по-немецки и т.д. – из одного хранилища в другое: to translate from one language into another ‘переводить с одного языка на другой’, to render a French expression into English ‘перевести французское выражение на английский язык’, put it into French – ‘переведите это на французский (язык)’ (нигде не onto!); то же и по-немецки: aus einer Sprache in eine andere übersetzen(не *auf eine andere)[65].

Поэтому совмещение образов сцены и хранилища приводит к своеобразному результату по-русски, а по-английски или по-немецки даже не замечается. Например: Слово «ВОЛЫНКА» очень прижилось в официальном языке после берлинских волнений в июне 1953 года (Солженицын); Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора, и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых (Гоголь). Судя по употреблению слова там, Гоголь воспринимает по-французски как локус (то, что описывается в ответ на вопрос «Где?»). «Облагораживается» словарный состав русского языка (то есть в хранилище вносятся новые единицы из французского языка), а при этом строится речь по-русски (или по-французски). Иронично совмещая все те же образы, Н.В. Гоголь далее пишет: Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму (Гоголь).

Не лишено иронии и выражение простой язык, также совмещающее эти две роли. Оно употребляется не только в значении ‘легко понятный’, но и ‘то, как говорит простой народ’, т.е. как синоним атрибутов просторечный и разговорный: Порой ему удавалось на своем грубом, простом языке, чуждом всякой науки, говорить мне такие глубокие истины, что я становился в тупик и не мог понять, каким образом он угадал это все, никогда ничего не читав, никогда ничему не учившись, и я много обязан ему, – прибавлял Б. (Достоевский)[66]. Когда обещают объяснить сложную проблему на простом, рабоче-крестьянском языке, вызывают ожидание того, что в дискурсе не встретятся редкие термины и сложные синтаксические конструкции. Иначе говоря, в этих случаях простой язык одновременно характеризует и скромную коллекцию (хранилище) выразительных средств, и сцену[67]: Штатские смеялись. Отдохнули, видать, с моим простым языком и отпустили (Алешковский).

Более привычно совмещение по-русски сцены с другими ролями. Например: Но что ей до меня? Она уже в Варшаве, / Мы снова говорим на разных языках (Высоцкий). Имеется в виду и использование разных кодов (разных инструментов-объектов и хранилищ этих кодов),

-214-

и нахождение в разных мирах, разных ментальностях (на разных сценах) как отсутствие общего языка.

Эпитет странный также указывает на совмещение и неоднозначен, например в таком предложении: Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли (Гоголь). Странными могли показаться сами звуки языка и/или смысл понятных, в общем-то, речей (для обычной рыбы эта возможность исключена, но в сказках все может быть). Только второе истолкование может перифразироваться с творительным падежом: сказала таким странным языком.

В-пятых, язык аналогичен сцене еще и в престижности. Эпитеты языка высокий и низкий указывают именно на сцену, трибуну или подмостки. Артисту почетнее и приятнее выступать на сцене столичного театра, чем на захолустных подмостках, то же верно и для языка-сцены. На игре высокого (престижного) – употребления престижного (латинского, японского и т.п.) языка – и ничтожного содержания основан юмор высказываний типа: Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом каком языке... (Гоголь)[68]. Чтобы избежать подозрения в неотесанности (такой была презумпция о культурном уровне человека, говорящего только по-русски), у Ф.М. Достоевского говорят большею частию на французском языке с дамами, а если на русском, то выражениями самого высокого тона, комплиментами и глубокими фразами.

В-шестых, переход с языка на язык может подаваться (по-русски) как переход с платформы на платформу, когда, выбирая или меняя код, говорят, что переходят на какой-либо другой язык, например: И, разговорившись, как обыкновенно, тотчас же перешел на более удобный ему французский язык (Л.Толстой); [...] Василий Иванович перешел на русскую речь; но тот понимал как сквозь сон и продолжал на языке своего быта, своей семьи (Набоков). Это бывает спуск или подъем с одной плоскости на другую: [...] сказал он, переходя с русского на французский язык [...](Л.Толстой)[69].

Несопоставимость платформ бывает нарочитой; ср., например, заглавие произведения М.А. Булгакова: «Багровый остров. Роман товарища Жюля Верна. С французского языка на эзоповский переведено Михаилом Булгаковым». С одного национального языка переводят на другой, чтобы сделать текст понятным, однако здесь переводят на эзоповский, на язык другой ментальности, менее понятный, чем обыденный. И сам перевод должен бы потерять смысл – но не теряет.

Переход с одного языка на другой как переключение с одного набора выразительных средств на другой охватывает и смену регистра – скажем, от вежливого переходят к грубому регистру: Еще далеко мне до патриарха, / Еще на мне полупочтенный возраст, / Еще меня ругают за глаза / На языке трамвайных перебранок, / В котором нет ни смысла, ни аза: / «такой сякой» (Мандельштам). Когда же некто отступает от языка

-215-

(как совокупности норм), возникает образ хранилища, например: [...] кавалеров, разве только в трубочной позволяющих себе некоторые любезные отступления от языка высшего тона [...](Достоевский).

Переход может происходить как исключительно во внутреннем мире человека, так и при переводе с одного языка на другой. Пример первого рода: «Ты думаешь, что он не может влюбиться», – переводя на свой язык, сказала Кити (Л.Толстой)[70]. Пример второго рода: И может быть в эту минуту / Меня на турецкий язык / Японец какой переводит / И прямо мне в душу проник (Мандельштам). Сам факт перевода на иностранные языки может подаваться как признак ценности произведения. Например: [...] его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух голавлей (Чехов); А в 1927, осенью, капитальный труд в 350 страниц, переведенный на 6 языков, в том числе и японский (Булгаков).

Если произведение не заслуживает перевода на иностранные языки, значит, его качество не столь велико – таков вывод, навязываемый логикой языка:[...] за последние 12 лет не появилось ни одного марксистского исследования [...], которое заслуживало бы внимания или перевода на иностранные языки (Троцкий). И наоборот, если произведение плохо, а его все-таки переводят на иностранные языки, то это оценивается как просто несправедливость: Крикливые и бездарные апологии выходят на многих языках (Троцкий).

Очень часто такой переход сопряжен с потерями, как это бывает и при трудном путешествии по земле, в частности потому, что именование с прозрачной внутренней формой в одном языке должно передаваться как транслитерация в другом, отчего утрачиваются коннотации: Он отвечал мне: «Валерик, / А перевесть на ваш язык, / Так будет речка смерти: верно, / Дано старинными людьми» (Лермонтов). О такой мотивации можно только догадываться, если не знать языка-источника: Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле (Бытие 11.9). Иногда все предприятие смены языка представляют как драму[71].

В-седьмых, сменить язык-сцену как подачу ментальности[72] легче, чем язык-инструмент. Если за непонятным, «невнятным» языком стоит чуждый образ мыслей, который невозможно сменить (настолько он присущ говорящему человеку), ему приписывают роль объекта-инструмента. Если же языку приписана функция сцены, интерпретация такова, что автор речевого поступка нарочно выбрал данный способ выражения, данную сценическую площадку, при желании он мог бы перейти и на более понятный язык: На языке тебе невнятном / Стихи прощальные пишу (Пушкин); Оно на памятном листке / Оставит мертвый след, подобный / Узору надписи надгробной /На непонятном языке (Пушкин); [...] быстро болтал на своем мудреном языке, картавя и шепелявя

-216-

господину Голядкину [...](Достоевский); Помню, он все мне силился растолковать на своем полу-русском языке какую-то особенную, им самим выдуманную астрономическую систему (Достоевский). Когда ментальность кажется чуждой, говорят о чужом языке: Им ли поверить, что в синий, синий / Дымный день у озера, роняя перья, как белые капли, / Лебедь не по-лебяжьи твердит о любви лебедине, / А на чужом языке (стрекозы или капли) (Шершеневич). Поэтому ср.: Лещенко исполнял песню на чужом языке и странное ?чужим языком (синоним: с чужого голоса, то есть в рамках иной идеологии). Следующее предложение комично, так как ментальность не соответствует (сознательно) избранному языку: Сели снова к огню, и веселая немка Оксана Ивановна из ямало-ненецкого округа на чудном украинском языке запела «Дивлюсь я на небо» (Альтов).

Многие предложения можно перевести из инструментальной формы в форму сцены, однако теряется тот смысл, что данный язык-инструмент наиболее адекватен ментальности говорящего. Возьмем, например: Строительство велось интенсивно до мая 1941 года; после чего, выражаясь советским языком, «строительство переведено в разряд не первоочередного» (Викт.Суворов). Смысл, стоящий за языком-инструментом, вряд ли существует за пределами ментальности советского функционера[73]. Эта презумпция теряется, если заменить инструмент сценой, получив: выражаясь на советском языке.

О качестве освоенности мира на сцене языка говорят примеры с сочетанием детский язык: Девочка вдруг оживилась и быстро-быстро залепетала ему что-то на своем детском языке (Достоевский). Если спросить у этой девочки, на каком языке она говорит, вряд ли вы получите ответ: «На детском». Ребенок осваивал русский, а не детский язык. И наоборот, только полностью освоенный язык называют взрослым, имея в виду зрелость внутреннего мира. Это значит, что наблюдатель, используя роль сцены в таком случае, полагает, что детский язык не навсегда прирос к маленькому созданию, что девочка еще научится говорить взрослым языком. Если бы здесь был употреблен творительный, то презумпция была бы иной: человек, говорящий детским языком, обладает детской ментальностью, от которой не может освободиться.

Парадоксальным бывает родной язык как неудобная сцена: Она по-русски плохо знала, / Журналов наших не читала, / И выражалася с трудом / На языке своем родном, / Итак, писала по-французски... (Пушкин). Первое простое предложение можно перифразировать с творительным падежом, но это будет язык-объект: Она плохо владела русским языком. А перифраз последнего простого предложения теряет что-то от оригинала, ср.: и выражалась с трудом своим родным русским языком. Ведь в оригинале Татьяна выбрала французский язык для письма. Следовательно, вполне логичен выбор для языка роли сцены, а не инструмента. Так же, как в следующем примере: Вирка слушала его слова, как песню на близком, родном, но все же не на своем языке (Сейфуллина). Это случай

-217-

родного языка, языка своего народа, но не языка своего внутреннего мира, внутреннего «Я».

2.4.1. Качество владения инструментом речи на языке-сцене

Когда говорят, что некто прекрасно говорит, поет, пишет и т.п. на каком-либо языке, одновременно затрагивают две роли языка: комфортность сцены для говорящего и качество владения языком как инструментом: Он подошел к мадам Шталь и заговорил на том отличном французском языке, на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило (Л.Толстой)[74].

В таких случаях хвалится или порицается не английский, немецкий, французский, русский или иной язык сам по себе – не объект, инструмент, агенс или хранилище, и даже часто не сам уровень знаний языка, а манера обращения с языком «на сцене». Вне такой сцены нельзя проявить владение языком. На этой манере может сказаться и сценическое волнение (Lampenfieber), когда говорят неправильно или неадекватно ситуации, хотя прекрасно владеют языком: Я мог бы позвонить, но боясь, что потеряю власть над голосом и разражусь жеманным кваканием на ломаном английском языке, я решил заказать на будущую ночь по телеграфу комнату с двумя постелями (Набоков). И наоборот, даже поверхностное знание языка-объекта не мешает «актеру», хорошо чувствующему себя на «сцене языка», показать свое умение: А по-моему, графин водки выпил – вот и заговорил на всех языках (Достоевский).

Владение бывает и нарочно подано как несовершенное, что случайно обнаруживается: Сиреневый, провалившись в кадку, на чистом русском языке, без признаков какого-либо акцента вскричал: «Убивают! Милицию! Меня бандиты убивают! – Очевидно, вследствие потрясения, внезапно овладев до тех пор неизвестным ему языком (Булгаков). Употребление языка-сцены, а не инструменталя свидетельствует о том, что деланность акцента с самого начала была очевидной для пишущего, ср. пример из «Дубровского», где пишущий (Пушкин) смотрит на событие глазами ни о чем не догадывающегося человека: «Тише, молчать, – отвечал учитель чистым русским языком, – молчать или вы пропали» (Пушкин).

2.4.2. Новое именование как первый выход на сцену

Выделяются два случая.

1. Глоссы: в оборот вводится именование, по презумпции неизвестное адресату. Обычно при этом используют конструкцию X называется (именуется, значит, означает и т.п.) Y на языке Z или аналогичная, иногда с эллипсисом предиката называния: [...] бабочка на языке басков «мизериколетея» (Набоков). Глоссы могут относиться не только к отдельному слову: На зверином языке «чичи» значит «молодчина» (Чуковский), но и к целой фразе, при презумпции неартикулированности речи: Но [собака] Авва ответила: «Рры!..» На зверином языке это значит:

-218-

«Не хочу я тебя спасать, потому что ты злая и гадкая!» (Чуковский). Так же вводятся пояснения оттенков значения: Он писал без обращения к ней и по-французски, употребляя местоимение «вы», не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке (Л.Н.Толстой).

2. Введение в иную ментальность, когда нет презумпции неизвестности толкуемого слова X, например: На современном научном языке это называется: они изучали альтернативную возможность (Солженицын)[75].

В обоих случаях задают условный язык в качестве малой, камерной сцены, где зрителей меньше, чем в обычном массовом театре: Но между нею и Лоран скоро установился условный язык, хотя и очень ограниченный (А.Беляев); Тем более ценно для нас его свидетельство об Истине Православия, не связанное условным и часто безжизненным языком «школьного богословия» (Бердяев).

Чужеродность, недоступность чужой ментальности подается как непостижимый язык, например как язык животных или птиц: «Нет, – сказал господин ротмистр. – Он говорит, но на каком-то медвежьем языке, и только иногда употребляет наши слова, да и то сильно искаженные. Нас не понимает» (Стругацкие); [...] пятеро ползунков, переговариваясь на птичьем языке, бродили на четвереньках в отгороженном углу (Стругацкие). Иногда даже как язык неодушевленного существа: [...] Потом и эти / звуки смолкают. И глухо – глуше, / чем это воспринимают уши – / листва, бесчисленная, как души / живших до нас на земле, лопочет / нечто на диалекте почек, / как языками, чей рваный почерк / – кляксы, клинопись лунных пятен – / ни тебе, ни стене невнятен (Бродский); [...] твердя вечерние молитвы / на тарабарском языке (Окуджава). Противопоставление условного языка нормальному содержится в просьбе сказать по-человечески и вообще в понятии человеческий (то есть не птичий, кошачий, тарабарский) язык: Всякому терпенью положен предел, и за столом уже повысили голос, намекнули Никанору Ивановичу, ему пора заговорить на человеческом языке (Булгаков).



[20]Например: [...] his extraordinary gifts – for he can speak several languages and play nearly every musical instrument [...](Conan Doyle).

[21]Например: It was all in French, and Philip knew that she wrote in that language to show off, but he was worried all the same (Somerset Maugham). По-русски эта конструкция используется в указании на роль языка как хранилища, например: В русском языке есть предлоги.

[22] Ср. также предложение: Человечий язык, / Чай, не птичий (Есенин), то есть, ‘сказать по-человечьи – не то же, что сказать по-птичьи’ (в просторечии: по-человеческому, по-птичьему, по-английскому и т.п.).

[23] Например, вполне нормально предложение В общественном парижском туалете / Есть надписи на русском языке (Высоцкий), но забавно звучит: Вашингтон объявил о выпуске первой партии американских долларов на русском языке (анекдот).

[24] Например: Гении всех веков и стран говорят на различных языках, но горит во всех их одно и то же пламя (Чехов); Мне бы сейчас понять, на каком языке я думаю, змеиное молоко! (Стругацкие); На таком же числе языков издаются газеты, которые впервые приобщают крестьян и пастухов-кочевников к элементарным идеям человеческой культуры (Троцкий).

[25] Это высказывание напоминает определение, данное Эваном Эзаром: «ДИПЛОМАТ – человек, который дважды подумает, прежде чем промолчать, и который умеет молчать сразу на нескольких языках».

[26] В английском таким именованиям языка, кроме посессивной конструкции, соответствуют особые средства: 1) производные прилагательные и существительные с суффиксом -ese, обозначающие манеру речи, стиля, ментальности: scientese – ‘наукообразный’, cablese – ‘язык телеграмм, телеграфный стиль’, cockneyese – ‘лондонское просторечие, язык кокни’; computerese – ‘жаргон программистов’; militarese – ‘военный язык’; Pentagonese – ‘военно-бюрократический жаргон, язык Пентагона’; journalese – ‘газетный штамп, газетный язык’; newspaperese – ‘газетный язык, газетные штампы, избитые газетные обороты речи’; educationese – ‘невнятный язык педагогической науки’, ‘педагогическая заумь’; childrenese (амер.)‘язык общения взрослых с детьми’; officialese – ‘канцелярит, бюрократический язык’; governmentese – ‘язык правительственных документов’; translatorese – ‘язык переводной литературы, переводческих штампов’; novelese – ‘язык и стиль низкопробных любовных романов, пошлый стиль’; 2) сочетания со словом parlance – ‘манера говорить или выражаться, язык’, например: newspaper / military parlance – ‘газетный / военный язык’; in common / ordinary parlance – ‘в просторечии’; in legal parlance – ‘на юридическом языке’; in more modern parlance – ‘на современном жаргоне’; in nautical parlance – ‘на языке моряков’; in vulgar parlance – ‘выражаясь грубо’; 3) производные существительные с суффиксоидом -speak также со значением ‘язык, жаргон’, например: technospeak – ‘технический жаргон, злоупотребление технической терминологией’; doublespeak – ‘двуличные речи’.

[27] У него же: язык математики, язык общественного оборота, денежный язык, язык денежного расчета, биржевой язык и т.п. В современной публицистике находим, кроме того: язык шахмат, язык науки, язык нового мира, военный язык и т.п.

[28] Ср.: «Главной предпосылкой языкознания является существование языка. А именно это и не гарантировано. Хотя и существует теология, но неизвестно, существует ли на самом деле Бог. Так и здесь: прежде всего, нет языка (Sprache), а есть говорение (Sprechen): мое говорение, твое говорение, наше говорение сейчас и здесь, сегодня и вчера и т.д. Но наше говорение – еще не язык, а в лучшем случае разговор. Да и в нем можно сомневаться, если мое говорение кто-то еще не услышал, не понял и на него не отреагировал» [Vossler 1925, 7].

[29] Приведем один пример из лингвистической работы, где чередуется объективная и агентивная роли языка: Изменилось и само отношение к языку. Новейшие изыскания в области языка внушили к нему чувство, похожее на недоверие. Раньше пользовались языком бездумно, легко и свободно. Восхищались его многообразием и неисчерпаемостью, любовались гибкостью и красочностью и любили преданной, почтительной и интимной любовью, смешанной с чувством гордости. А теперь придирчиво допытываются, добросовестно ли язык выполняет свои функции, не позволяет ли он себе каких-либо излишеств, уклоняющихся от строгих формальных предписаний логики, достаточно ли полно и точно передает «информацию», и обшаривают его, меряют вдоль и поперек мерилами объективных математических моделей. Вот так постепенно и воспиталась подозрительная отчужденность в отношениях с языком, вызвавшая чувство, близкое если не к враждебности, то, во всяком случае, недоверия к нему [Звегинцев 1965, 384-385].

[30] Следуя «лексико-падежной грамматике», агенс характеризуют как воспринимаемого внешнего зачинщика (the perceived external instigator), контролирующего и/или воспринимающего действие, событие или состояние [Starosta 1988, 126]. Когнитивисты говорят об агенсе как о референте прототипичного подлежащего [Klaiman 1988, 26], обладающем способностью оценивать истинность или ложность эмпирических пропозиций (иногда в результате размышлений), а также целеполаганием, выбором действия в составлении и осуществлении планов и возможностью вызывать изменения в ходе событий [Coval, Smith 1986, 28]. Одни теоретики полагают, что агенс обязательно должен быть одушевленным существом, обладающим волей [Jackendoff 1972, 32], другие не считают эти свойства необходимыми для агенса [Langacker 1975, 353-354]: умирающий человек – тоже агенс, но где граница между жизнью и смертью [Fillmore 1977]? Различаются также агенсы, достигающие «внешних» и «внутренних» целей; последнее – когда, например, некто производит движение какой-либо частью своего тела [Diffloth 1974, 135-137]. См. также [Cruse 1973], [Richardson 1985].

[31] В смысле [Bremond 1973, 242]: тот, кто влияет на агенса, убеждает или разубеждает его действовать тем или иным способом, внушает идеи или вызывает эмоции и т.п.

[32] Ср. у самого Гумбольдта: «По своей действительной сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Даже его фиксация посредством письма представляет собой далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает воссоздание его в живой речи. Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia). Его истинное определение может быть поэтому только генетическим. Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли. В строгом смысле это определение пригодно для всякого акта речевой деятельности, но в подлинном и действительном смысле под языком можно понимать только всю совокупность актов речевой деятельности. В беспорядочном хаосе слов и правил, который мы по привычке именуем языком, наличествуют лишь отдельные элементы, воспроизводимые – и притом неполно – речевой деятельностью; необходима все повторяющаяся деятельность, чтобы можно было познать сущность живой речи и составить верную картину живого языка» [Гумбольдт 1830/35, 70].

[33] Например: Кто выражается правдивым языком, / И русской Глупости не хочет бить челом! (Пушкин); Правдив и свободен их вещий язык / И с волей небесною дружен (Пушкин).

[34] Ср.: «Язык – это готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим; он никогда не предполагает преднамеренности, и сознательно в нем проводится лишь классифицирующая деятельность» [Соссюр 1916, 52]. При этом Соссюр предостерегал от упрощений: «Многие полагают, что язык есть по существу номенклатура, то есть перечень названий, соответствующих каждое одной определенной вещи. [...] Такое представление может быть подвергнуто критике во многих отношениях. Оно предполагает наличие уже готовых понятий, предшествующих словам [...]; оно ничего не говорит о том, какова природа названия – звуковая или психическая [...]; наконец, оно позволяет думать, что связь, соединяющая название с вещью, есть нечто совершенно простое, а это весьма далеко от истины» (там же, с.98-99). Скорее: «Язык есть система чистых значимостей, определяемая исключительно наличным состоянием входящих в нее элементов» (там же, с.113).

[35] Например, еще в дососсюровской лингвистике: «Язык, как мы знаем, существует главным образом в процессе мышления и в нашей речи, как в выражении мысли, а кроме того, наша речь заключает в себе также и выражение чувствований. Язык представляет поэтому совокупность знаков» [Фортунатов 1902, 111].

[36] Очень показательно такое высказывание Л.Ельмслева, в котором роли хранилища и инструмента незаметно совмещаются: «Язык – человеческая речь – неисчерпаемый запас разнообразных сокровищ. Язык неотъемлем от человека и следует за ним во всех его действиях. Язык – инструмент, посредством которого человек формирует мысль и чувство, настроение, желание, волю и деятельность, инструмент, посредством которого человек влияет на других людей, а другие влияют на него; язык – первичная и самая необходимая основа человеческого общества. Но он также конечная, необходимая опора человеческой личности, прибежище человека в часы одиночества, когда разум вступает в борьбу с жизнью и конфликт разражается монологом поэта и мыслителя» [Ельмслев 1943, 264-265].

[37] Ср.: «“Язык” – имя множества (collective term), охватывающего все объекты знания, которые позволяют говорящему эффективно пользоваться словами-знаками. [...] Слова как наиболее важные составляющие языка вполне можно считать единицами языка, хотя и следует отдавать себе отчет, что правила комбинирования слов (синтаксические правила, как их обычно называют) и специальные типы интонации, используемые при произношении слова, также являются составными частями языка» [Gardiner 1932, 21]; «Язык – любой набор (aggregate) объектов, обладающих значением либо порознь, либо в своей комбинации» [Mates 1950, 111]; «Язык – множество предложений (конечное или бесконечное), каждое из которых конечно по длине и построено на основе конечного множества элементов» [Chomsky 1957]. Причем множество это – виртуальное, а не реальное: «Именно совокупность слов и их употребление, которые в общем представляются одинаковыми в языковых актах людей, принадлежащих к определенному коллективу, мы и обозначаем названием «язык». Говорить о «реальном существовании» языка было бы то же, что употреблять это выражение применительно, скажем, к флорентийской живописи XV века; в последнем случае это только способ обозначения совокупности технических и стилистических приемов, которые художники того времени извлекали из созерцания соответствующих творений и, пожалуй, из непосредственного взаимного обучения, чтобы пользоваться этими приемами в своих живописных изображениях, каждый раз новых и потому влекущих за собой видоизменение как этих приемов, так и собственных представлений в области живописи» [Пизани 1947, 46]; «Язык – не застывший реестр, который каждому говорящему остается только приводить в действие для целей своего собственного высказывания. Язык сам по себе – средоточие непрестанной работы, которая воздействует на формальный аппарат, трансформирует его категории и создает новые классы. Сложные имена являются одним из этих классов» [Бенвенист 1967, 254].

[38]Например: They haven’t any ‘doesn’t’ in their language; they say ‘don’t’ instead. The unpolished often use ‘went’ for ‘gone’ (Twain). Когдажеговорят, что язык снабжает нас некоторым словом, используется не данный образ, а агентивная роль языка: [...] and thought he touched hands with Pericles and Pheidias because to describe the object of his attentions he used the word hetaira instead of one of those, more blunt and apt, provided by the English language (Somerset Maugham).

[39] Например: «язык представляет собою не только средство для выражения мыслей, но также и орудие для мышления» [Фортунатов 1904, 435]; «Язык есть орган, который – как и всякий инструмент – следует рассматривать с точки зрения цели или задачи, им решаемой» [Marty 1908, 53]; «Язык – это средство для выражения наших мыслей в звуках человеческой речи, то есть в членораздельных звуках, образующих слова с определенным значением, понятным для говорящих лиц» [Будде 1910, 15].

[40] Ср.: «Язык – это орудие не только коммуникации, но также формирования и экспликации мысли» [Кацнельсон 1972, 110]; «Язык – очень грубый готовый инструмент, с помощью которого индивиды, будучи во власти своего опыта, способны, в некоторых пределах, общаться с другими. Язык даже должен быть несовершенным инструментом. Носители языка – значительно больше, чем лингвисты, – осознают ограниченность языка: выражения типа Вы понимаете, что я хочу сказать? и Понимаете? очень часты. Носители языка особенно осознают недостатки и неадекватность языка при выходе за пределы известного и привычного. Итак, язык не является строгой и четкой (well-defined) системой» [Moore, Carling 1982, 14]; «В своей функции в качестве средства коммуникации язык не только передает информацию получателю, но и передает информацию о самом отправителе. Язык всегда является одновременно и инструментом идентификации. Тот способ, каким человек употребляет язык – в частности, элементы стиля, – служат такой задаче. На этом основано оперирование данными языка у юристов» [Oksaar 1988, 85]; «Язык представляет средство, посредством которого общности людей реализуются и репродуцируются во времени. [...] Именно в этой области публичного, на этой арене общепризнанных правил выражаются ценности, способы понимания и регуляция действия, характерного для общности. Нигде это выражение не бывает более детально проработанным и ясным, чем в языке» [Dimitracopoulou 1990, 1]; «Язык – инструмент для передачи значения. Структура этого инструмента отражает его функцию и может быть правильно понята только через эту функцию» [Wierzbicka 1996, 3].

[41] Стимул – более обычный термин, чем посредник. Ср. также: «сопоставление языка с орудием – а для того, чтобы такое сопоставление было хотя бы понятным, приходится сравнивать с орудием материальным – должно вызывать большое недоверие, как всякое упрощенное представление о языке. Говорить об орудии – значит противопоставлять человека природе. Кирки, стрелы, колеса нет в природе. Их изготовили люди. Язык же – в природе человека, и человек не изготавливал его. [...] Невозможно вообразить человека без языка и изобретающего себе язык. [...] в мире существует только человек с языком, человек, говорящий с другим человеком, и язык, таким образом, необходимо принадлежит самому определению человека. Все свойства языка: нематериальная природа, символический способ функционирования, членораздельный характер, наличие содержания – достаточны уже для того, чтобы сравнение с орудием, отделяющее от человека его атрибут – язык, оказалось сомнительным. Безусловно, в повседневной практике возвратно-поступательное движение речи вызывает мысль об обмене, и потому та «вещь», которой, как нам кажется, мы обмениваемся, представляется нам выполняющей орудийную или посредническую функцию, которую мы склонны гипостазировать в «объект». Но – подчеркнем еще раз – эта роль принадлежит речи» [Бенвенист 1958, 293].

[42] Ср.: «Язык – инструмент коммуникации, дважды членимый и звуковой. В основе своей, большинство лингвистов согласятся так ограничить объект своего рассмотрения. Возражения, впрочем, иногда относятся к выбору определенных терминов и к имплицитному упоминанию некоторых свойств языка. [...] Выражение инструмент коммуникации иногда вызывает возражения тех, кто считает язык прежде всего особым взглядом на мир. Но одно не исключает другого: «произвольность» (в соссюровском смысле слова) двойного членения предполагает анализ конкретного опыта у каждого языка, действительно согласующегося с неогумбольдтианским (или уорфовским) взглядом на отношения между языком, на котором говорят, и тем, как воспринимают действительность. Но мы в данном случае отдаем первенство анализу опыта как функции ресурсов языка, используемого в соотнесенности с определенным образом восприятия действительности» [Martinet 1985, 22].

[43] Напомним, что инструмент в падежной грамматике Филлмора – семантический падеж неодушевленной силы или объекта, каузально вовлеченных в действие или состояние, идентифицируемое глаголом [Fillmore 1968].

[44] Ср.: «Язык – это не вещь и не сущность, но процесс во всех своих элементах, даже мельчайших. Произнесенное слово есть не что иное, как тотчас иссякшее движение воздуха, но, будучи повторено бесчисленное количество раз, оно становится уже словом» [Шухардт 1925, 141]. Это отношение связано с именем В. фон Гумбольдта: «Язык следует рассматривать не как мертвый продукт (Erzeugnis), но как созидающий процесс (Erzeugung). При этом надо абстрагироваться от того, что он функционирует для обозначения предметов и как средство общения и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней духовной деятельностью и к факту взаимовлияния этих двух явлений» [Гумбольдт 1830/35, 69]. В популярном изложении Штейнталя читаем: «Докантовская метафизика воспринимала Бога и душу в рамках категории вещи, так что дерзко называла Бога res cogitans. Так и язык воспринимался как вещь, как наличное средство для обозначения представлений. Естественным можно и должно было спросить, как же происходит эта вещь? Если задавали этот вопрос, то ответ, естественно, был таков: тот, кто создал все вещи, создал также и язык – это был человек, удовлетворявший тем самым свои потребности. Когда другие – как Кратил в одноименном платоновском диалоге, – утверждали, что слова происходят physei, – то это означало только, что имена давались с целью обозначения, а язык – целесообразная и хорошо приспособленная вещь, удобное средство познания и поучения. Когда же другие возводили язык к Богу, они [...] на первое место ставили искусственность языка, полагая, что столь чудесный предмет не мог быть делом рук какого-либо человека. Например, некоторые раввины утверждали, что первые щипцы человеку дал Бог: ведь как бы еще человек, не видя перед собой щипцов, мог бы подобные создать? То, что такой взгляд на язык как на вещь не может привести к научному языкознанию, ясно увидел Гумбольдт, первое положение которого гласит [...]: язык не является готовым статичным предметом, а чем-то каждый миг становящимся, возникающим и преходящим. Язык – не столько мертвый продукт, сколько постоянно деятельное продуцирование, не завершенный труд, ergon, а действенность (Wirksamkeit), energeia, короче, язык – только говорение (Sprache ist nur Sprechen). В заостренной формулировке можно сказать так: нет никакого языка, как нет и духа: просто человек говорит и действует духовно. Гумбольдт не мог себе представить дух иначе, как духовную деятельность, а язык для него был постоянно повторяемой работой духа, направленной на создание артикулированного звука с целью выражения мысли. В этом содержится другой пункт – единство духа и языка. [...] Ведь если дух – просто деятельность, а язык дан собственно в акте действительного создания себя посредством духа, – то язык есть именно только духовная деятельность человека, направленная на язык. Язык есть разновидность общего понятия «дух», как понятие розы содержится в объеме понятия «цветок». Говорение и мышление не идентичны, как не идентичны лилия и роза, но язык и дух соотнесены как лилия и цветок» [Steinthal 1851, 4-5].

[45] Е.Курилович неоднократно солидаризировался с тем положением Порцига [Porzig 1930/31, 66-67], что «абстрактные существительные как бы резюмируют целое предложение, опираясь на его сказуемое. Это значит, что они основаны на синтаксической субстантивации сказуемого, которое может быть выражено глаголом или прилагательным» [Курилович 1936, 64, 253].

[46] Любопытное исключение – выражения типа: Стоять дурак дураком и Служба службой, а дружба дружбой.

[47] Верно это и для других предложений: И все языком, сердцу внятным, / О нежной страсти говорит (Пушкин), перифраз – говорит понятно сердцу; Интеллигентным языком это долго все описывать, а народ говорит об обыске так: ищут, чего не клали (Солженицын), перифраз – интеллигентно. В одном месте М.Горький пишет об ощущении адресата, пытающегося понять невразумительный язык: Вся эта премудрость была изложена в письме, обширном, как доклад, и написанном таким языком, что, читая письмо, я почувствовал себя иностранцем (Горький)можно перифразировать: написано так, что...

[48] Так, по [Fillmore 1968], фактитивный объект (factitive, или cognate object, figura etymologica): падеж объекта или существа, возникающего в результате действия или состояния, идентифицируемого глаголом, или понимаемого как часть значения глагола. О.Есперсен предложил следующую трактовку этого явления: нексусное существительное «дает простое средство для введения какой-нибудь характерной черты в форме адъюнкта, которую было бы очень трудно или невозможно присоединить к глаголу в форме субъюнкта (ср. также fight the good fight ‘дать хороший бой’, которое отличается от fight well ‘сражаться хорошо’). Иногда эта дополнительная характеристика прибавляется как своего рода приложение, и тогда она отделяется запятой или тире, например The dog sighed, the insincere and pity-seeking sigh of a spoilt animal (Беннет); Kitty laughed – a laugh musical but malicious (Mrs. H.Ward). Аналогичный способ применяется и в других случаях, когда выразить специальное пояснение ко вторичному слову при помощи субъюнкта весьма трудно; в таком случае слово-предикатив свободно присоединяется к предложению как носитель дополнительной характеристики в форме адъюнкта: He had been too proud to ask – the terrible pride of the benefactor «Он был слишком горд, чтобы просить, – ужасная гордость благодетеля» (Беннет) [...] Нередко это пояснение вводится предлогом with: She was pretty, with the prettiness of twenty; I am sick with a sickness more than of body, a sickness of mind and my own shame (Карлейль)» [Есперсен 1929, 156].

[49] NB. Следует иметь в виду, что использование в перифразе наречий на по- не вполне законно, поскольку не приводит к эквивалентной замене: допустимо сказать говорить и понимать по-русски, по-своему и т.п., однако своим русским языком сочетается только с предикатами типа говорить, но не типа понимать.

[50] Именно при данном фиксированном порядке слов этот оборот предполагает неформальный стиль общения (откровенно грубо по отношению к вышестоящему) и не употребляется в будущем времени и в сослагательном наклонении [Телия ред. 1995, 229].

[51] Другие примеры с личным оборотом: Берегитесь, Шариков, – говорю русским языком! (Булгаков); Русским языком сказал: плюнь ты на эту уборку! (Альтов). С элементом игры связано употребление словосочетания русским языком в следующих примерах: Я ж тебе сказал русским языком печатными буквами: круглые печати ставим по четным, квадратные – по нечетным! (Альтов); При чем здесь погранзона? Это белая черта! Русским языком нарисована! (Альтов).

[52] В словаре [Золотова 1988, 245] творительному падежу при глаголе владеть (землей, умами) приписана функция «посессивного объекта».

[53] Ср.: «Язык – не что-то осознанное, а то, что «кто-то может» и «кто-то знает» (etwas Gekonntes und Gekanntes). Говорящий обладает доступом к языку не в силу того, что находится в некотором интенциональном состоянии, непосредственно направленном на язык. Говорящий обладает навыком своего языка: он способен реализовывать формы и значения некоторой идиолектной системы по ходу речи (говорения или писания), а слушая или читая – воспринимать речь» [Lieb 1987, 71].

[54] Английские выражения типа to have a reading knowledge of a language ‘уметь читать на каком-либо языке’, to have a working knowledge of a language ‘практически владеть каким-либо языком’ представляют компромисс между владением и знанием языка. Прекрасное или хорошее владение языком подается как having a great (good, etc.) command of language; ср. также специфически английские обороты типа he sight-reads in four languages ‘он читает с листа на четырех языках’; can you make yourself understood in French? ’вы можете объясниться на французском языке?’; he is fluent in three languages ‘он свободно говорит на трех языках’; to be (to feel) at home in (or with) a foreign language ‘свободно владеть иностранным языком’; well languaged in French and Italian ‘хорошо знающий французский и итальянский языки’.

[55] Другие примеры, также из А.П.Чехова: Они беспокоились, что я, образованный человек, знающий языки, вместо того чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живу в деревне, верчусь как белка в колесе, много работаю, но всегда без гроша; Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски.

[56] Налет «буржуазности» сохранился на знании иностранных языков в советское время, почему это знание и было подозрительным: В 1948 году его внезапно демобилизовали. Это был уже сигнал с того света (знает языки, плавал на английском судне, к тому же эстонец, правда, петербургский) – но ведь нас питают надежды на лучшее (Солженицын). Логика была такой: «знать иностранные языки – значит, хотеть понять врагов, – значит, быть скрытым врагом».

[57] Ср.: «Говорение есть духовное творение. Язык в собственном смысле не выучивается, а, как говорит Вильгельм фон Гумбольдт, только «пробуждается». Говорят за другими только попугаи. К тому же у попугаев нет никакого стиля и никакого языкового центра. Он, так сказать, олицетворенная языковая конвенция, чистая пассивность; он повторяет речь, но обращается с нею не творчески. В каждом есть что-то от попугая: доля недостаточности или пассивности в языковой одаренности, то есть не тот позитивный, существующий, самостоятельный принцип, на который хотела бы опереться наука. Где начинается недостаток, прекращается языковая одаренность, и там же проходит граница языкознания. Рассматривать язык как конвенцию и правило означает ненаучный подход к нему» [Voßler 1904, 38]. Иначе говоря, в усвоении языка язык является агенсом в не меньшей степени, чем человек, что противоречит обыденному узусу слова язык.

[58] Другие примеры: Ознакомившись со специальной литературой, для чего пришлось выучить мексиканский язык, я сумел создать у себя дома для кактусов прекрасные условия, не уступающие естественным (Альтов); После ужина он тихо занялся английским языком, изредка потягивая за неизъяснимо нежное ухо Тома, который лежал у его ног (Набоков); Ловко это ты по-ихнему насобачился! (подслушанный разговор).

[59] Гибрид этих языков фигурирует в следующих строках: Звезда с звездой – могучий стык, / Кремнистый путь из старой песни, / Кремня и воздуха язык, / Кремень с водой, с подковой перстень, / На мягком сланце облаков / Молочный грифельный рисунок – / Не ученичество миров, / А бред овечьих полусонок [...] И я теперь учу дневник / Царапин грифельного лета, / Кремня и воздуха язык, / С прослойкой тьмы, с прослойкой света, / И я хочу вложить персты / В кремнистый путь из старой песни, / Как в язву, заключая в стык / Кремень с водой, с подковой перстень (Мандельштам); Язык булыжника мне голубя понятней, / Здесь камни – голуби, дома как голубятни, / И светлым ручейком течет рассказ подков / По звучным мостовым прабабки городов (Мандельштам). Последний пример, впрочем, допускает не только истолкование ‘язык булыжника как пользователя’, но и ‘язык булыжника как знака’.

[60] Но ср.: Любых пускают при росте больше ста восьмидесяти шести сантиметров и со знанием японского языка (Альтов).

[61] Ср.: «Нет ничего более естественного, как представлять себе язык в виде пространства или объема, в котором люди формируют свои идеи» [Степанов 1985, 3]. В русском узусе это пространство двухмерно, а не трехмерно.

[62] Некоторые исследователи полагают [Baars 1997, viii-x], что наилучшее приближение к понятию сознания в когнитивной науке дает метафора сцены, «картезианского театра», вполне согласующаяся с моделями памяти [Baars 1988]. Язык-сцена тогда приравнивается сознанию. Когнитивная (или пространственная) репрезентация при этом не совпадает с перцептивной [Jackendoff 1996, 10].

[63] Так реализуется то положение, что семантические свойства пространства и пути движения отличны от свойств объекта и материала [Jackendoff 1978, 209].

[64] Иногда это употребление предложного падежа с предлогом на квалифицируют как медиатив, специфичный для лексемы язык – «о языке (языках) как средстве осуществления речемыслительного действия» [Золотова 1988, 328-329], а творительный падеж языком характеризуется как «обозначение способа действия, в том числе через сравнение» [Золотова 1988, 233].

[65] Как известно из типологических [Friedrich 1971, 12] и когнитивистских [Svorou 1994] исследований, естественные языки кодифицируют три характеристики пространства, к которым сводимо все многообразие: а) динамическую или статическую локализацию относительно точки отсчета (которая может быть антропологической или социокультурной; отсюда разная пространственная концептуализация улицы и дороги даже в таких близких языках, как французский – marcher dans la ruevs. marcher sur la route и испанский – andar por la calle / la carretera [Charaudeau 1992, 415-416]), б) уровневые параметры – вперед или назад, вверху или внизу, рядом и внутри и т.п., причем в некоторых языках нет привычных для нас отношений справа – слева, спереди – сзади, а используется ориентация по сторонам света [Levinson 1996]; в) форму – круглую, квадратную, изогнутую и т.п. Язык-сцена (как и большинство пространственных концептов [Traugott 1978, 393]) эксплуатирует только локализацию и уровневый параметр, и различие между английской и русской сценами состоит только в уровневом параметре. Пространственные отношения, передаваемые предлогами типа английских in и over, как показано в [Talmy 1983, 279], всегда имеют более общий характер, чем остальные, «репрезентируя элементы сцены (in the way they represent elements of a scene)», поскольку таков процесс выявления когнитивной схемы событий, описываемых речью (там же). Это наблюдение согласуется с нашим результатом: русский предлог на представляет сцену более конкретно, чем общечеловеческое в. Английское же in представляет сцену более обобщенно, что соответствует современным представлениям о сцене, имеющей просцениум, кулисы и иные трехмерные характеристики, отсутствующие у русской сцены-языка.

[66]По-английски имеем следующие соответствия: substandard language, vernacular, basilect, spoken language, vulgate, conversational language – ‘разговорный язык’.

[67] Этому ‘простому’ языку противопоставлены всяческие усложнения: acrolect (наиболее рафинированная форма литературного языка), book latin (в переносном смысле – книжный язык вообще), written language – письменный язык, literary / standard language – литературный язык и т.п. По-английски имеется очень выразительный образ sinewy language ‘жилистый, мускулистый язык’, в который заложена аналогия с человеком физического труда, с «трудягой».

[68] Иногда сцены сосуществуют: «Затем», – сказал Остап веско, – «что вы сейчас пойдете к «Цветнику», станете в тени и будете на французском, немецком и русском языках просить подаяние, упирая на то, что вы бывший член Государственной думы от кадетской фракции» (Ильф и Петров).

[69] Тотальная смена «сцены» бывает связана со сменой сценического образа самого говорящего (или пишущего): Совершенно владея с младенчества и английским и французским, я перешел бы для нужд сочинительства с русского на иностранный язык без труда, будь я, скажем, Джозеф Конрад, который, до того, как начал писать по-английски, никакого следа в родной (польской) литературе не оставил, а на избранном языке (английском) искусно пользовался готовыми формулами. Когда, в 1940 году, я решил перейти на английский язык, беда моя заключалась в том, что перед тем, в течение пятнадцати с лишком лет, я писал по-русски и за эти годы наложил собственный отпечаток на свое орудие, на своего посредника (Набоков).

[70] Ср. также: А следователь пишет протокол сам, он переводит на свой язык: в эту нашу встречу мы клеветали на политику партии и правительства в области заработной платы (Солженицын); На самом деле они и не могут отказаться от власти. Или в переводе на объективный язык: нынешнее советское общество не может обойтись без государства, ни даже – в известных пределах – без бюрократии (Троцкий); А так как резиденцией власти является Кремль, и периферия вынуждена равняться по центру, то бюрократизм неизбежно принимает великодержавный, русификаторский оттенок, предоставляя другим национальностям единственное бесспорное культурное право: славить арбитра на своем языке (Троцкий).

[71] Для В.Набокова смена родного языка равносильна была смене всего внутреннего мира: Переходя на другой язык, я отказывался таким образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого – или Иванова, няни, русской публицистики – словом, не от общего языка, а от индивидуального, кровного наречия. Долголетняя привычка выражаться по-своему не позволяла довольствоваться на новоизбранном языке трафаретами, – и чудовищные трудности предстоявшего перевоплощения, и ужас расставанья с живым, ручным существом ввергли меня сначала в состояние, о котором нет надобности распространяться; скажу только, что ни один стоящий на определенном уровне писатель его не испытывал до меня (Набоков). В расставании с языком как с одушевленным существом роль сцены совмещена с олицетворением языка.

[72] Такой образ языка-сцены использовался в концепции сознания (consciousness) у У.Чейфа [Chafe 1994].

[73] Ср. также: Термин «фронт» в советском военном языке означает прежде всего войсковое формирование численностью от нескольких сотен тысяч до миллиона и более солдат (Викт.Суворов) = на советском военном языке = ‘в ментальности советских военных’; Но ты видением поэта / Прочтешь не в буквах, а в другом, / Что в той стране, где власть Советов, / Не пишут старым языком (Есенин) = не пишут на языке старого времени; Там он жизни небывалой / Невообразимый ход / Языком провинциала / В строй и ясность приведет (Пастернак); Говоря современным языком, это некий гормональный регулятор необычайной мощности (Стругацкие); Я твой отец, и я говорю человеческим языком, и я люблю тебя (Набоков).

[74] Другие примеры, большинство из которых допускает перифраз с инструменталем, однако при модификации смысла: [...] и хозяину, с которым он шутил на своем комическом дурном немецком языке [...] (Л.Толстой); [...] они были в соседней комнате, и оттуда слышался их говор на странном французском языке, на котором они только и могли между собой изъясняться (Л.Толстой); Во время аудиенции у Георга Пятого Чуковский, как многие русские преувеличивающий литературное значение автора «Дориана Грея», внезапно, на невероятном своем английском языке, стал добиваться у короля, нравятся ли ему произведения – «дзи воркс» – Оскара Уайльда (Набоков); Застенчивый и туповатый король, который Уайльда не читал, да и не понимал, какие слова Чуковский так старательно и мучительно выговаривает, вежливо выслушал его и спросил на французском языке, не намного лучше английского языка собеседника, как ему нравится лондонский туман – «бруар»? (Набоков); И равнодушно он выслушал все то, что стал говорить американец, перешедший вдруг на прескверный немецкий язык (Набоков); «Одно последнее слово», сказал я на своем отвратительно правильном английском языке (Набоков).

[75] Другие примеры: Вместе с Мартой они [видели во сне] отпиливали голову Пифке, хотя, во-первых, он был весь в морщинах, а во-вторых, назывался – на языке снов – Драйер (Набоков); [...] на высоком языке стратегии это называлось бы «непринятый ферзевый гамбит» [...](Стругацкие); А так как на их языке неведомая сила носила название чертовщины, то и стали думать, что тут не совсем чисто и что, следовательно, участие черта в этом деле не может подлежать сомнению (Салтыков-Щедрин); В то же время они обнаружили свою ахиллесову пяту, не осмелившись восстановить звание генерала, которое на русском народном языке имеет слишком иронический характер (Троцкий); Экспроприация запасов зерна, притом не только у кулака, но и у середняка, именовалась на официальном языке «чрезвычайными мерами». Это должно было означать, что завтра все вернется в старую колею (Троцкий).

Назад | Начало статьи | Дальше