Учебно-практическое пособие посвящено современному состоянию разработок интерпретаторов естественных и искусственных языков, в наибольшей степени использующих достижения общего языкознания и психолингвистики. Дается сопоставительный анализ интерпретации текста человеком и ЭВМ и делается обзор современных лингвистических концепций моделирования интерпретации. Сформулированные общие выводы специальных теорий интерпретации прилагаются к построению системы, интерпретирующей наименования количественных экономических показателей в виде процедур их вычисления и поиска хранимых данных. Показывается, что естественно-языковая формулировка содержит в себе (в скрытом виде) указание на алгоритм поиска ответа на запрос в виде указанного наименования.

Книга адресована студентам старших курсов и аспирантам, специализирующимся в прикладном и математическом языкознании, а также всем разработчикам систем, отвечающих на запросы, сформулированные на естественном языке.

-3-

ПРЕДИСЛОВИЕ

Понятие интерпретации, лежавшее в самих истоках филологии, в 1970-1980 гг. вновь оказалось в центре внимания общелингвистической теории. Тогда под новым углом был поставлен вопрос о сущности и процедурах истолкования и понимания текстов в рамках моделей вычислительной лингвистики. Если раньше языковедов интересовали больше чисто структурные свойства языка, то теперь человеческий фактор в речи выдвинулся на первый план. Действительно, нельзя представить себе адекватную модель понимания и продуцирования текстов на естественных и искусственных человеческих языках без учета того, как человек, во всей своей индивидуальной неповторимости, воспринимает речь. То, что на первых шагах вычислительной лингвистики можно было – временно – вынести за скобки, оставив на рассмотрение в будущем (а именно, индивидуальность каждого носителя языка и неповторимость сиюминутных ситуаций восприятия речи), теперь, во второй половине 1980-х гг. становится весьма актуальной задачей.

В данной работе, продолжающей линию предшествующих публикаций автора {Note 1}, интерпретация анализируется как один из видов деятельности. Этот взгляд излагается в первой главе. Во второй главе аналогичным образом трактуется понятие ошибки продуцирования и понимания речи: объяснить эти явления можно, опираясь именно на такую деятельностную концепцию человековедения, которая за общими закономерностями видит и пытается истолковать индивидуальность.

{Note 1. [Демьянков 1978], [Демьянков 1985].}

Понятие интерпретации настолько проникло во все сферы филологии 1980-х гг., что можно говорить о единстве филологического исследования на качественно новом уровне: даже рассматривая модели в вычислительной лингвистике, приходится сегодня оперировать понятиями не только теоретического языкознания,

-4-

но и теоретического литературоведения. Таким образом, как это ни покажется на первый взгляд парадоксальным, воссоединение этих дисциплин и хорошее фоновое знание их во всей совокупности необходимы не только для практического истолкования текстов человеком-текстологом, но и для решения задач вычислительной лингвистики.

Однако эта тенденция к воссоединению дисциплин сопровождается в общем языкознании многообразием теорий. Действительно, признав право каждого человека – носителя языка – на неповторимость, исследователи языка и за собой оставляют право на глобальную теорию. Это привело к огромному количеству общих теорий на лингвистическом небосклоне, и каждую из них с большим или меньшим правом можно назвать специальной теорией интерпретации, – им и посвящена третья глава.

Наконец, в четвертой главе – в качестве иллюстрации к предшествующему изложению – описывается один из возможных специальных формальных аппаратов, имеющих непосредственный выход в практику построения информационных систем интерпретирующего класса, т.е. принимающих на входе запрос на естественном языке и выполняющих предписываемые (этим выражением) действия.

-5-

ГЛАВА 1

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ МАШИННАЯ

Самое чтение поэта есть уже творчество. Поэты пишут не для зеркал и не для стоячих вод.

(Иннокентий Анненский. Книга отражений.)

В последние годы в языкознании сложились предпосылки для создания общей, специальных и прикладных теорий интерпретации. Общая теория должна определять принципы интерпретирования речи и общения людей, а также взаимосвязь понятий класса "интерпретация" (понимание, недопонимание, ошибка продуцирования и интерпретации и т.п.). Специальные теории должны тогда воплощать общие положения в виде конкретного понятийного и формального аппарата – таковы многие современные грамматические концепции, относимые к "интерпретационному направлению" в языкознании последних лет. Прикладная теория интерпретации должна решать принципиальные проблемы специальных теорий в рамках систем, обрабатывающих и создающих тексты как на естественных, так и на искусственных языках, в частности, на языках программирования.

Разработка прикладных теорий интерпретации осуществляется в настоящее время при двойной направленности. Первая связана с учетом возможностей и внутренней техники работы современных ЭВМ; при создании лингвистической теории эти факторы учитываются и осмысляются как объективные ограничения на формальный аппарат теории. Вторая направленность связана с усовершенствованием ЭВМ.

Современные ЭВМ обладают "интерпретирующим режимом работы", когда одновременно с прочтением выражения (текста программы, заданной на некотором языке программирования, например, на языке АЛГОЛ, ФОРТРАН, ПЛ/1, ПАСКАЛЬ) выполняются действия, предписываемые этим текстом. Однако этот режим связан, как правило, с большими затратами ресурсов ЭВМ: иногда даже вся оперативная память ЭВМ оказывается полностью

-6-

занятой "пониманием" текста программы, так что в ней не остается места для осуществления самих предписываемых действий. Вместо интерпретирующего режима поэтому чаще пока что используется другой режим компиляции программ (формирования внутреннего, "машинного" представления алгоритма), называемый трансляцией. Тогда текст программы сначала переводят на язык машинных операций (попутно возможна и оптимизация получаемого алгоритма), "приспосабливают" его к текущему состоянию данной ЭВМ, – и только после этого оттранслированная программа начинает выполняться. Итак, при первой направленности, говоря о той или иной специальной теории интерпретации, учитывают реальные возможности интерпретирующего режима и реальные возможности ЭВМ; эта направленность может быть охарактеризована как использование идей информатики в языковедческой теории ("от ЭВМ – к человеку"). Вторая же направленность противоположна первой: "от человека – к ЭВМ". А именно, речь идет о том, чтобы усовершенствовать структуру ЭВМ, разработав прикладные теории интерпретации, о том, чтобы внедрить результаты общелингвистических и психолингвистических исследований в конструирование ЭВМ нового поколения. В своем комплексе эти две направленности образуют проблему моделирования интерпретационных процессов на ЭВМ. Оба направления можно охарактеризовать как тенденцию к гуманизации информатики, к введению в информатику понятий, все больше приближающих машинную интерпретацию к реальности человеческой мыслительной деятельности.

Ниже мы попытаемся сопоставить элементы интерпретации (текста, речи) человеком и ЭВМ. Забегая вперед, отметив, что большинство этих элементов в сегодняшней информатике учитывается только косвенно: человеческий фактор в ней фактически игнорируется. А это означает, что у прикладной теории интерпретации огромное поло деятельности.

-7-

1.1. Анатомия понятия "интерпретация"

{Note 1. Литература по данному вопросу обширна, часть ее содержится в нашей работе: [Демьянков 1985а, с.374-455].}

"Интерпретация" – термин далеко не однозначный. Генеральный водораздел его значений проходит между "интерпретацией-объектом" (например, текст перевода, критическая статья по поводу художественного произведения, "реагирующие реплики" слушателя) и "интерпретацией-процессом", не всегда воплощенным в виде воспринимаемых объектов. Понятие интерпретации можно анализировать – "анатомировать", если угодно, – тем же способом, что и виды деятельности вообще. В частности, есть процедура интерпретирования как таковая, субъекты и объекты интерпретации, цели, результаты и инструменты ее. Есть и материал интерпретации – психика конкретной личности, далеко не во всех отношениях отождествимая с психикой другого интерпретатора, – точно так же, как и различные экземпляры одной и той же модели ЭВМ, установленные в различных научно-исследовательских учреждениях и используемые людьми разной квалификации, представляют собой очень разный материал.

Обладает интерпретация и своими презумпциями. Так, при вей всегда имеет место презумпция интерпретируемости рассматриваемого текста как выполненного в рамках конкретной и (по предположению воспринимающей стороны) известной системы знаков, на известном языке. То же верно и для ЭВМ: столкнувшись с неправильно сформулированным фрагментом текста программы, компилятор (в частности, интерпретатор) сигнализирует об обнаружении ошибки и одновременно либо останавливает свою работу, либо (в зависимости от устройства и от серьезности ошибки) продолжает работу при презумпции интерпретируемости текста, но лишь после исправления ошибки человеком. Не напоминает ли это, в зародыше, реакцию слушающего, чувствующего свое недопонимание и спешащего остановить собеседника?

-8-

Итак, можно сказать, что каждый шаг интерпретации и его промежуточный результат обладают обратной связью с процессом интерпретаций. На каждом таком шаге проверяется, верна ли презумпция интерпретируемости данного целого объекта, еще не полностью воспринятого, данного субъекту только частично.

Частный результат этой проверки заключается в констатации интерпретируемости или неинтерпретируемости текста при наличном ресурсе интерпретатора. И в то время как машина, по-видимому, всегда предполагает свое совершенное владение языком (программирования) – даже там, где программист поступил в соответствии с правилами данного языка, но не учел несовершенства используемого на этой машине варианта компилятора, – для человека-интерпретатора свойственно часто ставить под вопрос именно свою компетентность. Это несомненно так, когда интерпретируют сообщение на плохо усвоенном языке. И даже когда для интерпретатора данный язык родной, то, в зависимости от степени авторитетности речи, далеко не всегда торопятся оценить непонятное как ошибку говорящего: чем авторитетнее речь или автор ее, тем более свойственно интерпретатору брать ответственность за непонимание на себя. По ходу восприятия большого текста таких эпизодов недоинтерпретируемости может быть огромное количество.

Из одних эпизодов интерпретатор выходит, обогатившись новыми знаниями (недопоняв, он включает в свой багаж новые сведения об употребимости старых или новых языковых средств), из других – с легким скепсисом, из третьих – в полной подавленности или растерянности, – все это зависит от личностных свойств интерпретатора не в меньшей степени, чем от общих свойств человеческой интерпретации как таковой. Однако в обычном случае после того, как исчерпан объект восприятия, муки интерпретации проходят.

Подобно тому, как муки слова при создании литературного произведения не запоминаются автору во всех своих подробностях, в виде последовательности всех пережитых мысленных эпизодов творения и исправления, – так и муки интерпретации, если они вообще доступны данному человеку (ведь доскональность и совестливость в интерпретировании очень варьируются), могут осознаваться скорее в виде отдельных эпизодов непонимания, привязанных к той или иной детали интерпретируемого текста, чем к элементарным процедурам распознавания (скажем, к подробностям поиска

-9-

во внутреннем словаре, извлечения оттуда всех возможностей отождествления с неопознанным объектом из текста). Соответственно, стираются в памяти все следы этих мук.

Перейдем теперь к каждому из названных элементов интерпретации более подробно.

1.2. Процедура интерпретирования

Пользуясь средствами формальной логики и теории алгоритмов, можно построить такой формальный аппарат, который протоколировал бы весь ход интерпретации. В отличие от самой-процедуры – развертывания интерпретации во времени, – такое "структурное" представление только весьма приблизительно отражало бы суть процесса, – скорее промежуточные результаты, не больше. В частности, оно отражало бы: а) передвижение фокуса внимания реципиента по тексту и последовательное выделение одного за другим квантов интерпретации – мельчайших единиц, отождествимых с хранимыми единицами внутреннего инвентаря интерпретатора; б) этапы работы внутренних модулей интерпретатора – состояние его оперативной и долговременной памяти, а также вид операций, выполняемых над ними (скажем, пополнение или стирание хранимой информации); в) изменения, происходившие с воспринимаемым контекстом (как языковым, так и внеязыковым) по ходу интерпретирования. Впрочем, ни в одной из реализованных на ЭВМ моделей понимания даже эти виды протокола не представлены в полном объеме.

Более содержательным и охватывающим одновременно каждый из трех названных видов протокола представляется набор следующих "измерений": а) процесс интерпретирования как смена видов операций, таких, как конструирование, реконструкция и заполнение пропусков (восполнение пропущенных деталей образа), – это "утончение" образа; б) репрезентация – отражение образа внутри "мира интерпретатора", взаимодействующее как с когницией (что приводит к группировке элементов получаемого образа таким способом, который может отличаться от упорядочения элементов воспринимаемого текста), так и с метаинтерпретационной оценкой (типа констатации отличий между текстом, его репрезентацией и когницией); в) операции, оценивающие воспринимаемый текст как стоящий в ряду других текстов, в интертекстуальной

-10-

парадигме (примеры оценок: цитирование, оригинальность, влияние других текстов). И начиная именно с этого переплетения подпроцедур, мы попадаем в сферу, практически отсутствующую в рамках компиляторов ЭВМ.

В структурном представлении хода интерпретации отсутствует динамический дух, перипетии столкновения разных линий восприятия текста, внутренних миров автора и адресата, то состояние, когда мы вот-вот ухватим то неуловимое, что мы видим в жизни через призму данного текста. С этой точки зрения очень важно следующее положение: каждый шаг в этом процессе обладает статусом гипотезы, а не истины в последней инстанции. На каждом этапе мы выдвигаем гипотезы о том, каков смысл целого текста (еще не полностью, возможно, прошедшего перед нашим внутренним взором), но исходим при этом из того, в частности, что уже было нами переработано в этом же тексте. Когда говорят о гипотетической интерпретации куска текста, который предстоит "увидеть" реципиенту, употребляют термины "ожидание", "экспектация", "предвосхищение". Таким образом, гипотезы обращены на прошлое, настоящее и будущее данной речи. Даже интерпретация полностью услышанной речи – всего лишь более или менее правдоподобная гипотеза, предпочтительная на фоне остальных предположений, сама дающая основания для дальнейших актов понимания. Основания для ожиданий, – более или менее веские, но не обязательно осознаваемые интерпретатором, – по ходу внутренней борьбы идей подтверждаются или опровергаются.

Объекты ожиданий очень разнообразны. Речь, которую нам только предстоит воспринять, далеко не исчерпывает всего многообразия; иначе при чтении человек преследовал бы единственную цель – предугадать, какие олова, а не какие мысли последуют далее; а это в действительности скорее исключение, чем обыденность.

К объектам ожидания относятся еще и предполагаемые намерения автора речи, его знания (мнения), скрытые за речами: мы приписываем другим мнения, основываясь, отчасти, и на собственных своих интерпретациях того, что мы услышали от этого автора или о нем. Даже оценка информированности собеседника корректируется, также будучи ожиданием.

Степень соответствия намерений автора его речам тоже является одним из важнейших объектов гипотез (в частности, и ожиданий). Пусть далеко не всегда намерения подаются явно: речь зачастую мстит

-11-

двуличному говорящему – отсюда "фрейдовы оговорки", запутанность изложения, расхождения между интонацией и типом речевого акта. Чуткому интерпретатору виднее, чем автору, разрыв между истинными (не всегда осознанными) и напускными, "подаваемыми" намерениями. А сверхчуткий интерпретатор, предающий цензуре свои же речи, никогда не сможет солгать, осознавая это.

В общем случае имеем три группы сущностей, к которым привязаны гипотезы: 1) объекты последующей интерпретации (сама речь); 2) внутренние миры автора (когда интерпретатор полагает, что автор абсолютно искренен, таких миров один; обычно же их столько, сколько "эшелонов намерений", – когда за одним намерением скрыто другое, за тем – третье и т.д., – мы предполагаем у говорящего); 3) внутренний мир интерпретатора, в том виде, в каком, как думает его носитель, он представляется автору речи, – это дважды преломленное представление интерпретатора о себе самом. Итак, коротко, – вот три главных объекта гипотез: речь (плюс ее контекст), автор и интерпретатор.

Обоснованность ожиданий коренится в названных трех видах объектов. Предполагая связность речи, а при этом видя нарушения связности в той или иной части текста, мы можем винить в этой сам текст как физически несовершенный материал, подающий связный мир говорящего для нашего связного мира, но можем также сетовать на путаницу в голове говорящего, или, наконец, описывать все на собственную свою неискушенность.

Что же происходит, когда ожидания не подтвердились? Уже услышанное или прочитанное переинтерпретируется, – либо же реципиент отказывается понимать весь текст, "выходит из игры". Второй путь зачастую представлен локально: из своего восприятия мы стираем только небольшую часть трудного текста; на ее месте не всегда не остается никаких следов этой хирургической операции: "рана непонимания" иногда долго мучает интерпретатора. Обычные же случаи – скорее между двумя полюсами: между полюсом оптимизма при обновлении гипотез и полюсом пессимизма, отказа понять. В разной степени драматичными бывают тогда и результаты переинтерпретации. Однако всегда главными объектами переинтерпретации бывают именно ожидания; переинтерпретация – это частный случай интерпретации.

-12-

1.3. Цели интерпретации

Степень целенаправленности, контроля над тем, насколько интерпретация как процесс соответствует поставленной цели, – это переменная величина, зависящая от очень многих факторов, из которых личностные – характер, воля и способности – играют далеко не последнюю роль. Интерпретация (в отличие от машинной трансляции) управляет своим ходом: промежуточные результаты могут менять и промежуточные, и глобальные пали. Тот случай, когда сказанное интерпретируется с минимальным вкладом знаний и установок реципиента, – всего лишь один из конечного числа возможных. Между тем, в рамках компиляторов ЭВМ зафиксировано только считанное число таких возможностей.

Целенаправленность интерпретации связана и с автором, и с адресатом. Первое – когда интерпретатор предполагает целенаправленность авторской речи и в граничном случае полностью полагается на автора, просто следя за ним; это – интерпретация с минимальным привнесением собственных планов, максимально альтруистичная, самозабвенная. В полной море вряд ли на нее способен даже человек, лишенный самолюбия и тщеславия. А интерпретатор-машина – сама самозабвенность; все, что от этого идеала отклоняется, отвергается в качестве компилятора ЭВМ, – но зато и было бы ближе к человеческому восприятию. Другой полярный случай – интерпретация, идущая только от интерпретатора: последний ничего не ждет от автора, а только использует речь его как сырье – зачастую лишь отрывки из этой речи, поскольку понять текст как целое – уже значит приписать целенаправленность автору. Например, ближе к этому полюсу рассерженный или раздраженный читатель, каждым своим шагом пытающийся доказать, что автор трактуемых слов сплошь и рядом противоречит себе, а тем самым и собственным целям.

В наиболее широком смысле цель интерпретации – в установлении гармонии или поддержании уже сложившихся гармоничных отношений – между внутренними мирами реципиента и автора речи. Интерпретация-объект, получаемая при этом, представляет собой что-то вроде промежуточного звена, соединяющего эти два внутренних мира в данный момент. Гармоничность же предполагает целостность и примирение воспринимаемых противоречий в чужих

-13-

речах, вписанное в чужой внутренний мир. Именно поэтому можно сказать: "Понять – значит простить"; в данном случае: проинтерпретировать – значит (пусть на миг) простить огрехи выражения, выявив за ними истинные намерения и приняв чужой мир как один из возможных, имеющих полное право на существование, хотя, возможно, и менее приоритетных по сравнению с внутренним миром самого интерпретатора.

1.4. Объекты интерпретации

Эти объекты совпадают с объектами ожиданий (см. выше); это: а) внешние чувственно воспринимаемые стимулы, относительно которых имеется презумпция интерпретируемости, т.е. знаковости, – речь реально воспринятая и/или ожидаемая; б) внутренний мир автора, гипотетически моделируемый и постоянно пересматриваемый реципиентом по ходу речи и по ее контексту; в) внутренний мир интерпретатора, также в постоянном движении, поскольку каждый значимый шаг интерпретации речи так или иначе связан с переструктурированием собственного мира, с добавлениями и исправлениями в нем.

Когда выражение становится объектом интерпретации, реконструируется его "предыстория" – путь, которым оно было построено, – а также связь между внутренним миром автора и текущим состоянием внутреннего мира интерпретатора. Глубина интерпретации – степень проникновения в сущность объекта ее – также тождественна глубине такой реконструкции. Для человека глубина интерпретации весьма непостоянна от эпизода к эпизоду, от личности к личности; для ЭВМ эта глубина равна нулю: задача машины – исполнять, а не докапываться до истоков данного текста программы. Между тем изобретение средств "углубления" интерпретации ЭВМ позволило бы отличить серьезное и существенное от малозначимого в тексте программ, возможно, даже сделало бы компьютер восприимчивым к остроумию программиста, находящего неожиданные алгоритмические решения. Пока что талант программиста может оценить только другой программист, как минимум, владеющий тем же языком; машине же недостаточно знать этот язык, для того чтобы глубоко интерпретировать текст.

-14-

1.5. Воплощение результатов интерпретации

Условно такие результаты можно подразделить на воспринимаемые (видимые, слышимые и т.п.)- типа ответных действий и невоспринимаемые непосредственно – типа умозаключений, достройки внутреннего мира и т.п. Однако и те, и другие не были бы интерпретацией-объектом, если бы их не объединяла общая черта – духовность. Простую реакцию, скажем, редактора, исправляющего изъяны рукописи в результате своей оценочной интерпретации ее, – нельзя было бы назвать интерпретацией, если бы она была лишена духовности.

Из глубины веков преследует филологов вопрос о том, что предшествует чему: значение речи определяет интерпретацию ее – или же интерпретация представляет собой создание значения высказывания? Первый взгляд коренится в том представлении, согласно которому значения создают особое царство, со своими законами и иерархиями. – аналогично отношениям между предметами реального мира (ср. платоновы идеи). Определенную поддержку этому взгляду дает лексикографическая практика: значение лексемам в словаре приписывают таким образом, чтобы очертить по возможности наиболее широкий спектр вкладов данной лексемы в значение целого предложения в произвольном контексте. Другой же подход состоит в том, чтобы считать предложение или текст, или вообще любую речевую единицу (даже словоформу) не обладающими значением до того, как они были сконструированы по ходу речи; словарное значение, при таком подходе, – это значение данной лексемы в данном словаре, взятом как своеобразный текст.

Нам представляется разумным следующее решение этой проблемы. Часть речевых единиц обладает "хранимым" значением (эти единицы соотнесены со словарными), а для остальных значение – результат интерпретации в тексте. Для первых тогда интерпретация в тексте опирается на лексическое значение, адаптированное данным интерпретатором (во всей его личностной неповторимости) к тексту. В словарь заносятся обычно те единицы, хранимое значение которых не тождественно внутренней форме (т.е. сумме значений составляющих единиц в рамках конкретной конструкции). Вот почему значительно реже, чем отдельные слова,

-15-

в словарь попадают синтаксически более сложные выражения: их интерпретация чаще совпадает с внутренней формой. Только если синтаксически сложное выражение интерпретируется идиоматическим образом, не как сумма смыслов частей этого целого, – лексикографы предполагают, что имеют дело с единицей словаря: это случай идиом типа "набить руку", когда неразумно приписывать лексеме "рука" в качестве лексического значения (реализованного ровно в одном контексте) еще и что-нибудь вроде "навык".

Кроме того, значение лексемы в словаре – не то же, что интерпретация этой единицы в конкретной речи конкретным же индивидом и в конкретных обстоятельствах (то, что в средневековой логике называли суппозицией). Вряд ли есть четкая верхняя граница единиц, обладающих "постоянными суппозициями", т.е. лексическими значениями; ведь идиоматичным может быть не только словосочетание, но и целое предложение (например, "Любовь зла – полюбишь и козла"), и целый текст. Идиоматичными можно назвать многие хрестоматийные тексты: их обязаны знать – по установлениям данного социума – все, кто может называться носителем культуры. Это, например, огромное количество расхожих цитат из таких произведений, как "Горе от ума" А.С.Грибоедова, "Евгений Онегин" и многие произведения А.С.Пушкина – для представителей нашей культуры; начальная, "открывающая" сура Корана – для мусульманского социума и т.п.

Так же как не все, для кого идиоматичен религиозный текст, бывают верующими, – так и не все, цитирующие хрестоматийный текст, придерживаются буквального его смысла; например, цитату "В мои года не должно сметь свое суждение иметь" мы часто употребляем иронически, не вкладывая в нее свой действительный отказ от мнения. Это еще раз подтверждает то положение, что владение текстовой идиоматикой есть элемент культуры, не выводимый по правилам конструктивной семантики, в которой значение целого складывается из значения частей по предписаниям конструкции соположения этих частей.

Хрестоматийные тексты обладают закрепленным значением уже до акта цитирования, а потому в той же степени идиоматичны (и соответственно, имеют лексическое значение, скажем, в "Словарях крылатых слов"), что и идиомы-словосочетания более скромных размеров. Это, конечно, не исключает окказионального переистолкования этих текстов, более

-16-

близкого к буквальному, в конкретных обстоятельствах. Например, последнее происходит, когда в тексте не подозревают хрестоматийности, – и этот случай совершенно аналогичен тому, когда слово истолковывают по его внутренней форме, не подозревая устоявшегося лексического значения за ним (олово "прилагательное", понятое как то, что может быть приложено, а не как наименование определенной части речи). Незнание идиоматики – обычная причина наивных интерпретаций.

Итак, при нашем соотнесении понятий "интерпретация" и "значение" разграничиваются конкретизируемые и хранимые значения, а сходство словарей у различных носителей их не обязательно связывать с общим для всех, кто говорит на данном языке, царством значений. Это "царство" – метафора, не отражающая реальности.

В общем случае мы полагаем, что в результате интерпретации каждое выражение приобретает речевое значение (суппозицию), которое, в рамках внеречевого контекста обстоятельств интерпретации и общения, дополняет, сужает или модифицирует уже сложившийся внутренний мир интерпретатора. Речевое значение, кроме прочего, выполняет и функцию гармонизации того, что в рамках конкретного текста было оказано вплоть до текущего высказывания. Иначе говоря, каждый промежуточный результат восприятия речи в той степени может быть назван ее успешной интерпретацией, в какой он гармоничен на фоне получающейся внутренней картины реципиента: когда этот результат сопоставляют с целями интерпретатора, можно говорить о степени предпочтительности; сравнивая его с исходным объектом – с самим текстом, – используют оценочные термины типа "объективность" и "адекватность"; когда же результат этот рассматривают сам по себе, как предмет, обладающий самоценностью, – речь идет о завершенности.

Все те же оценки возможны и при машинной интерпретации, которая ("по мнению ЭВМ") только успешна, только гармонична, только объективна и только адекватна и завершенна: иначе – по мысли конструкторов компилятора – работа с ЭВМ станет невозможной. Такой подход заранее сужает возможности интерпретатора: обнаружив в дальнейшем свою ошибку, вместо того, чтобы вернуться на исходные позиции и пересмотреть свои действия заново, он будет, если угодно, "упорствовать", стоять на своем, что далеко не всегда безобидно.

-17-

1.6. Опорные пункты и инструменты интерпретации

И те и другие используются при интерпретировании речи. Различаются: 1) свойства данной конкретной речи и контекста (речевого и внеречевого) – вехи, опираясь на которые мы продвигаемся по тексту; 2) наши "духовные инструменты". К последним относятся: а) то в нас, что заложено до конкретного акта интерпретирования; б) то, что привносится по ходу этого акта, когда наш багаж знаний пополняется сведениями из данного текста; в) эти же сведения, но логически обработанные в опоре на уже имеющийся запас знаний и обладающие статусом качественно новых знаний; г) наши стратегии, конструируемые нами и подвергаемые пересмотру в процессе восприятия текста.

Среди духовных инструментов, таким образом, мы выделили четыре разновидности. Последняя из них – стратегии интерпретации – представляет собой динамический потенциал, организующий реальный ход интерпретирования, – в отличие от статичного набора знаний. Стратегии вообще упорядочивают события, контролируемые человеком. Стратегии же интерпретирования соединяют цель человека со средствами, когда перерабатывается речь, а одновременно сами являются средствами. Таким образом, стратегия интерпретирования – инструмент, использующий другие инструменты. Те стратегии, которые являются инструментом для воплощения других, называются интерпретационными тактиками.

Все эти разновидности инструментов имеются и в распоряжении интерпретатора ЭВМ. Однако, как правило, стратегии (или то, что им соответствует в машинном воплощении) не образуют альтернатив: в каждый данный момент ЭВМ должна выбрать ровно один путь без колебаний, без раздумий на пересечении дорог. Зато все эти сомнения и раздумия выпадают на долю самого программиста. С приходом качественно новой техники можно будет усовершенствовать и эту сторону, переложив на плечи ЭВМ по крайней мере часть тяжести стратегического или хотя бы только тактического замысла.

-18-

1.7. Субъект интерпретации: личностные аспекты

С понятием "интерпретация" мы вступаем в область настолько индивидуальных свойств, что реальной становится опасность чрезмерного обобщения. При теоретизировании и при постановке психолингвистического эксперимента с последующим истолкованием результатов важно сохранить равновесие между генерализацией и индивидуализацией, между общим и частным в описании языка я речи. Например, когда считают, что понимая, мы шаг за шагом переходим от поверхностной структуры к репрезентации смысла, – частный случай сложной процедуры выдается за общий, перекодировка приравнивается пониманию. Между тем этот перекодировочный путь выбирается реальными интерпретаторами только тогда, когда мы ничего не ждем от сообщений собеседника, т.е. когда полагаем, что ничто в них не может изменить нашего внутреннего мира. Или, скажем, когда переносный смысл считают результатом дополнительных интерпретационных шагов, начинающихся только с того момента, когда получено буквальное значение высказывания, – имеет место все то же чрезмерное упрощение. Наш тезис состоит в следующем: в отличие от ЭВМ, точнее, ее теперешнего поколения, человеку присущи не только индивидуальные наборы знаний и их иерархизация, не только свои собственные способы усвоения или отклонения чужой информация и логического вывода новых знаний, – но и свои иерархии предпочтительности для стратегий, процедур и намерений в интерпретировании. Одна из сторон субъективности интерпретации – межличностность, другая – интенциональность.

Имеем два вида межличностности: связи типа "автор – интерпретатор" и "интерпретатор – интерпретатор". Так, реципиент оперирует тем набором допустимых истолкований, который ему навязывает автор речи; это первый вид связи. Проявление второго вида связей мы видим в том единообразии, с каким различные индивиды интерпретируют одни и те же высказывания. Чем объяснимо такое единообразие? Во-первых, тем, что интерпретируются одни и те же физические объекты – физический облик речи – на фоне единого материального мира. Возможность понимать друг друга гарантируется единством материального мира.

-19-

Во-вторых, объяснимо единообразие интерпретации и единообразием (хотя и не тождеством) в устройстве и механизмах действия духовных инструментов.

Можно предположить, что стратегии интерпретации как один из видов духовных инструментов составляют универсальную базу людей: все обладают каждой из этих стратегий (общий репертуар которых еще предстоит выявить в результате психолингвистических исследований), но иерархии предпочтения над такой базой варьируются от человека к человеку, от одного типа личности к другому, от одного эпизода понимания к другому, от социума к социуму и т.д.

Специфически межличностным видом выбора стратегии является альтернатива: а) в большей или меньшей степени стремиться встать на точку зрения собеседника, "эмпатизировать" ему, посмотреть на вещи его глазами, либо б) сознательно или неосознанно достичь отстраненного взгляда, не совпасть по перспективе рассмотрения с автором речи. Таким образом, межличностность может проявиться в большей или меньшей степени эмпатии интерпретатора.

Интенциональность как другая сторона субъективности интерпретации двунаправленна: она распознается в речах и действиях, а одновременно в качестве намерений реципиента регулирует ход интерпретации. Намерения, скрытые или, наоборот, поданные в речи явно, наиболее часто считаются основной мишенью интерпретации которая способна проникнуть даже по ту сторону неудачно высказываний, тогда извлекаются "объективные намерения говорящего" (а скорее то, что кажется более или менее объективным). Когда такие намерения ясны и без дальнейших слов, благосклонный интерпретатор готов простить огрехи речи и отвлечься от буквального значения сказанного. Мы часто склонны судить о локальных намерениях автора не только по его речам, но и опираясь на предшествующий опыт общения с автором, когда – проницательно или наивно – устанавливаем, насколько тот придерживается канонов соотнесения своих намерений с тем, что принято говорить в конкретных обстоятельствах. Выбирая (в подсознании) стратегии интерпретации, мы руководствуемся тем, насколько легко извлекаются истинные мотивы речи и насколько прозрачна фальшь ее: такие стратегии, позволяющие приписать тексту иерархию (эшелоны)

-20-

намерений, можно было бы назвать "контрнамерениями", а реакцию между стратегиями этого типа и намерениями автора (в гипотезе интерпретатора) можно метафорически представить как взаимодействие кислоты и щелочи, нейтрализующих друг друга.

Не все мы и не всегда проницательны; иногда, например, воспринимая комплимент как иронию или оскорбление – вопреки замыслу говорящего, – мы теряемся в догадках, как и насколько канонично следует прореагировать на отступление от норм общения. Оценка намерений составляет поэтому и драматическое ядро взаимодействия людей, будучи одним из кардинальных видов интерпретации, квалифицирующей высказывания как тип речевого акта в опоре на весь спектр действий. Именно рассмотрением драматургии общения и занимается теория речевых актов, бурно развивающаяся особенно в последние годы; ее можно определить как исследование принципов и свойств интерпретации речевых и внеречевых намерений, основанной на интерпретации речи.

Установление явных и скрытых намерений как раз и отличает интерпретацию от остальных видов обращения со знаками. В частности, именно поэтому неудачно сводить понимание (несомненно интерпретирующую деятельность) к перекодировке поверхностных структур в семантические. Ведь перекодировка предполагает не только неизменность кода – репертуара знаков (что уже неверно для наиболее обычного языка: естественный язык постоянно меняется), но и несущественность намерений автора для восприятия речи. Перекодировка – один из сверхчастных типов интерпретации, при восприятии речи чрезвычайно редко представленный в чистом виде.

Обе стороны интенциональности – намерения автора и интерпретатора – тесно связаны между собой, но связь эта весьма индивидуальна. Имеем два полюса на непрерывной шкале, характеризующей типы интерпретаторов. На одном полюсе те, кто в данном конкретном эпизоде (не обязательно всегда) пытаются выявить намерения автора как бы "через замочную скважину", не спугнув автора, не навязав ему своих личных взглядов; такой осторожный и лабильный интерпретатор послушно вносит все требуемые поправки в свою текущую систему мнений. На другом же полюсе – те, кто абсолютно на каждом шагу внутренне протестуют против навязываемой системы мнений, зачастую – пусть даже только мысленно (особенно если воспринимается текст,

-21-

автора которого нет рядом) – одергивая говорящего или злорадно констатируя его коммуникативные промахи. Ибо именно промахом можно назвать несоответствие намерений получаемому эффекту. Особенно трагично такое положение, когда столь сверхкритично интерпретируем мы свою же речь: не успев что-либо сказать, мы уже зачеркиваем свои мысли. Итак, на одном полюсе те, кто легко принимают как законные все намерения автора, а на другом – те, кто речь воспринимает отстраненно и критично.

Тем самым круг замыкается: интенциональность и межличностность обладает общей природой. Да и об эмпатии можно говорить не только как о принятии точки зрения говорящего, взгляде на вещи чужими глазами (это – когнитивная эмпатия, о которой говорилось выше), но и как о готовности узаконить ("легитимизировать", как стало принято говорить в работах по анализу дискурса) реальные и потенциальные намерения чужой речи. Первый тип – принятие презумпций, второй – принятие намерений. Первый связан больше с запасом знаний, второй – со стратегиями интерпретирования.

Как и многие другие параметры интерпретации, в ЭВМ использована только одна из бесчисленных закрепленных позиций на шкале личностности. В зависимости от того, чего мы в конечном итоге ожидаем от машин, можно представить и дальнейшую судьбу их. Если мы хотим "очеловечить" ЭВМ (в той мере, насколько это технически возможно), – нужно привнести большую вариативность межличностности и интенциональности. Если же мы обрекаем ЭВМ на безличностность, то дополнительные технические проблемы снимаются, но зато человек, использующий ЭВМ, должен быть все время начеку, для того чтобы гарантировать себя от нежелательных последствий прямолинейной логики машины, слепо выполняющей заведомо неразумные (с человеческой точки зрения) и порой даже античеловечные задания.

В проблеме интерпретации языковедение смыкается с теоретическим литературоведением: недаром интерпретирующее направление охватило в последние годы обе эти филологические дисциплины, позволив им как бы заново обрести общий язык понятий. Дальнейшее развитие теорий интерпретации будет тесно

-22-

связано с философскими проблемами научного исследования, а также с этикой технического прогресса.

Лингвистика последних двадцати с лишним лет была усердной ученицей точных наук. Теперь же наступило время, когда общелингвистическая теория может сделать важный позитивный вклад в технику и в точные науки. Для моделирования интерпретации и ее усовершенствования при разработке ЭВМ новых поколений недостаточно простой фантазии в сочетании с профессиональной технической подготовкой. Игнорировать филологические теории интерпретации при моделировании понимания и восприятия речи (как на естественных, так и на искусственных языках) – значит обрекать себя на дилетантизм, на околонаучность. Сегодня это положение представляется гораздо более очевидным, чем некоторое время назад: так сказывается сегодняшняя тенденция к гуманизации технических наук.

Будущее интерпретации в рамках усовершенствованных ЭВМ можно видеть в углублении творческого начала, о котором говорится в эпиграфе к данной главе. Можно с уверенностью сказать, что чтение текстов, предназначенных для ЭВМ, будет не менее интересным, чем чтение поэтических текстов.

Другое практическое приложение развиваемых в настоящее время идей интерпретирующего подхода можно видеть в усовершенствовании человеческой техники понимания чужих и своих собственных речей. Сколько грамотных носителей языка действительно глубоко понимают других людей? Судя по тому, как широко распространены недоразумения от недопонимания простых хроникальных заметок в прессе, здесь еще огромное поле деятельности для практиков-интерпретационистов. Обучение правильным методам и приемам восприятия речи как на иностранном, так и на родном языке – одна из важнейших задач филологической науки в наше время. Недооценка культуртрегерской миссии интерпретации на практике, как и недооценка самого понятия интерпретации в нашей науке, можно надеяться, останется в прошлом.

-23-

ГЛАВА 2

ИНТЕРПРЕТИРУЩИЙ ПОДХОД К ОШИБКАМ ПРОДУЦИРОВАНИЯ

И ПОНИМАНИЯ РЕЧИ

Человеку свойственно ошибаться.

(Сенека Старший. Контроверсии.)

Понятие "ошибка" не относится к "простым" фактам, не зависящим от теоретических взглядов человека, оценивающего речь. Это понятие всегда тесно связано с метаязыковым рассмотрением своей и чужой речевой деятельности. Вне какой-либо теории лежит близкое, но иное понятие – "странность выражения". Ошибка же – нарушение языковых или иных правил, норм, конвенций и т.п., а последние формулируемы только в рамках теорий (пусть даже и не строго научных). Не случайно поэтому, что изменение теоретического климата в языкознании последних 20 лет оказалось на путях определения этого понятия с новых позиций. Именно в этом аспекте мы и попытаемся ниже выявить статус ошибки как оценочного элемента метаязыка. Наиболее продуктивным для решения этой задачи представляется нам интерпретирующий подход, развиваемый особенно широко в последние годы. Кратко остановимся сначала на сущности этого подхода.

В последнее двадцатилетие предметом особенно пристального внимания стали взаимоотношения между продуцированием речи и ее пониманием. Вопрос ставился так: каковы те принципы, соблюдение которых гарантирует и правильное построение, и правильное понимание текста? В начале этого периода (середина 1960-х – середина 1970-х гг.) предполагалось, что если мы сможем определить принципы получения правильного выражения на данном языке, то тем самым сможем объяснить, почему эта речь понятна носителям данного языка: такое объяснение связывалось с доказательством или опровержением гипотезы о наличии деривации, в результате которой появилось оцениваемое выражение; а при конечном наборе правил (строящих все допустимые

-24-

деривации и только их) такое доказательство конечно и конструктивно выводимо.

Однако, начиная с середины 1970-х гг., все более сомнительным стало предположение о конечности набора правил, участвующих в построении и интерпретации языковых выражений. Действительно, воспринимая речь, мы можем пополнять свой багаж знаний, в том числе и языковых. Например, мы можем узнавать значения новых слов, объяснения которых сплошь и рядом встречаются в реальных текстах, ср.: "Дикообраз – такое животное, которое похоже на ежа, но только иглы у него длиннее". Подобные пояснения при дальнейшем прочтении того же текста могут быть учтены, когда необходимо получить всяческие логические следствия. Итак, набор знаний, мнений, презумпций и т.п. в конце чтения не совпадает с исходным набором. Отсюда – один шаг до принятия тезиса о потенциальной бесконечности знаний (как языковых, так и энциклопедических), используемых при построении и понимании речи.

При таком уточнении нельзя определить ошибочность как несоблюдение (нарушение) правил, как неучет того или иного элемента из конечного запаса знаний. Ведь о правомочности использования или нарушения правил можно говорить, только если вполне определен набор этих правил. Это и подобные соображения привели, в конечном итоге, к "интерпретирующему" подходу к объяснению фактов языка и речи, когда о деривации предложения говорят как об одном из основных видов интерпретации, а именно, как о синтаксической интерпретации предложения. Само же интерпретирование представляется как процесс, протекающий параллельно восприятию выражения (принцип "слева направо"), и представляет собой выдвижение гипотез, сопровождаемое верификацией их при дальнейшем восприятии речи и соответствующим расширением базы знаний интерпретатора. Тогда оценка выражения как ошибочного есть результат интерпретации этого выражения и опирается не только на чисто синтаксические свойства, но также на семантику и прагматику. Термин "ошибка" является элементом метаязыка, наряду со словами типа "истина" и "ложь". Этот метаязык представляет собой "язык интерпретации", т.е. такую систему, которую используют для языкового воплощения (оформления) интерпретации высказываний. Другие способы воплощения – более или менее реалистичные мысленные

-25-

образы, музыка и т.п. – могут и не содержать в качестве своего термина оценки "ошибка".

2.1. Ошибочность выражения

Остановимся сначала на некоторых из используемых в существующей литературе оснований классификации ошибок в речи.

1. Ошибки в речи, сопровождающей другую деятельность, противопоставляются ошибкам в речи, взятой изолированно. Этот параметр следует отчасти скорое к классификации различных методических подходов к ошибкам, чем к классификации собственно ошибок: трудно говорить о речевых "сбоях" без рассмотрения того, что сопровождается речью, вне целей этой речевой деятельности. В качестве примера классификации ошибок, взятой в рамках "сопровождающего" подхода, возьмем анализ ошибок, совершаемых переписчиком текста, осуществленный Д.С.Лихачевым [Лихачев 1983]. Эти бессознательные ошибки переписчика приводят к бессознательным же "...изменениям текста, когда писец переписывает только один экземпляр и не ставит себе целью изменение текста, стремясь только более или менее точно его воспроизвести" [Лихачев 1983, с. 65]. Поэтому переписывание текста состоит из четырех операций: "1) писец прочитывает отрывок оригинала, 2) запоминает его, 3) внутренне диктует самому себе текст, который он запомнил, и 4) воспроизводит текст письмом. Каждая из этих операций может привести к специфическим ошибкам" [Лихачев 1983, с. 65]. Соответственно, различаются: ошибки прочтения, запоминания, внутреннего диктанта и письма – с дальнейшими их подразделениями.

2. Бессознательные (или "спонтанные") ошибки могут быть, кроме того, вслед за М.Бирвишем [M.Bierwisch 1970], разбиты на три группы: а) замена одного олова или морфа на другой; б) нарушение правил сочетаемости слов; в) контаминация. Эта классификация, в ее тщательной проработке, была в свое время выполнена с позиций генеративной грамматики конца 1960-х гг. В ней очень ясно прочерчивается взгляд на ошибки как на нарушение правил. Данное основание можно поэтому охарактеризовать как локализацию причины ошибки в структуре порождающего механизма.

3. Ошибки в речи и в понимании на родном языке противопоставлены ошибкам в речи и понимании на чужом языке.

-26-

4. Соотнесение плана выражения с планом содержания приводит к характеристике ошибок как разновидности неадекватности; так, по [A.Gardiner 1932], можно различать: а) малапропизмы (ошибочная форма близка форме правильной, или "целевой", но обладает совершенно иным значением); б) формы, близкий по значению и по звучанию, используются одна вместо другой; в) неправильный выбор грамматической формы; г) выбор не самого точного способа выражения.

5. Соотнесение цели высказывания с процессом речепроизводства. Это основание было использовано классиками теории ошибок Р.Мерингером и К.Майером [Meringer, Mayer 1895]. А именно, различаются: а) интерференция разных элементов замысла высказывания; б) интерференция альтернативных формулировок для одной и той же мысли, имевшейся в интенции говорящего; в) влияние подсознания на продуцирование речи. В некоторых концепциях (З.Фрейд) предполагалось, что первые два типа сводимы к третьему – к влиянию подсознания.

Однако такая редукция не всеми признается законной. В теории Б.Баттеруорта [Butterworth 1981, с.627] (и след.) названные типы ошибок характеризуются, соответственно, так: а) ошибки, заложенные в самом плане (намерении) речи; б) смешение альтернативных планов; в) конкуренция планов. Это же основание – целеполагание – может быть использовано при классификации ошибок и продуцирования, и понимания речи: понимая чужую речь, человек также обладает собственными планами (понимание не менее целенаправленно, чем говорение), и изменения планов, их конкуренция, а также осознание ошибочности планов могут сказаться на ходе истолкования чужих речей.

6. Соотнесение исключительно поверхностных структур целевого и результирующего выражений. Так, Д.Фей [D.Fay 1981, с.717] (и след.) различает четыре класса таких смешений: а) замена целого целым (вместо одного слова или словосочетания в речи появляется другое); б) замена части одного целого на часть другого целого (скажем, конкатенация целевого префикса с ошибочно выбранной основой); в) сочетание первого типа со вторым; г) тот тип, который не может быть квалифицирован как один из первых трех.

Для нас особенный интерес представляют следующие три основания.

7. Степень реальности сигнала в соотнесении с единицами

-27-

интерпретации. Случай, когда слышится нечто вполне определенное в то время как говорящий просто колебался, выбирая слово (т.е. адресат воспринял неопределенный звук – "мычание" – как произношение некоторого слова), противопоставлен тому случаю, когда слово или словосочетание, по мнению говорящего, произнесенное четко, было воспринято адресатом как пауза (проинтерпретировано как колебание в выборе слова или как молчание).

8. Констатируемость ошибок реципиентом. Ошибки восприятия могут осознаваться или не осознаваться реципиентом [P.Linell 1983, с.179] (и след.), что, в свою очередь, может как приводить к сбою коммуникации (когда на определенном этапе общения реципиент перебивает говорящего, прося того пояснить, что имелось в виду), так и не приводить к сбою [S.Garnes 1975, с .214]. Второй случай может быть представлен следующими разновидностями: а) сбой наступает сразу же при констатации реципиентом ошибки понимания; б) сбой наступает только в результате накопления недоумений, возникающих по ходу выслушивания или прочтения сравнительно длинного отрезка речи. Возможен и тот случай, когда адресат, констатирующий свое недопонимание, тем не менее, вынужден воспринимать речь, не сигнализируя о своем недоумении, – скажем, когда этого не допускает социальный или психологический контекст ("неудобно перебивать уважаемых лиц", а также: как реагировать на непонятные места в выступлении по телевидению?).

9. Глобальные ошибки восприятия противопоставлены локальным, в смысле тех человеческих коллективах, которые затронуты в данном акте недопонимания. Пример первого случая – недопонимание чужого языка как результат плохого или слабого владения им; тогда, по К.Фосслеру [Vossler 1923, с.186], не только нарушается контакт между говорящим на родном языке и его слушающим (для которого этот язык не родной), но и между целым коллективом носителей языка говорящего, с одной стороны, и реципиентом, с другой. Пример второго случая – когда (безотносительно тому, общаются ли люди на родном или чужом языке) нарушается "канал связи" между духовными мирами коммуникантов; например, когда сказанное буквально воспринимают с каким-либо подтекстом или наоборот, когда сказанное в переносном смысле воспринимают буквально. Частным случаем этого последнего подтипа является иллюзия общности презумпций у говорящего и слушающего [W.v.Raffler-Engel 1981, с. 47].

-28-

Приведенные выше примеры оснований показывают сложность явления – ошибки продуцирования и понимания речи. Ниже мы попытаемся продемонстрировать интерпретационный подход к этому явлению; как представляется, этот подход позволяет дедуцировать многие из названных оснований классификации ошибок. Предварительно сделаем несколько замечаний относительно понятия интерпретации речи.

2.2. Совершенство интерпретации

Термин "интерпретация", как уже говорилось выше, многозначен. В частности, различаются интерпретация как процесс и как результат. Интерпретация-результат – то, что в большей или меньшей степени совершенно, т.е. приближается к идеалу, которым обладает данный носитель языка.

Очевидно, в зависимости от целей интерпретатора, от "материала", с которым он имеет дело, от морок, с помощью которых кто-либо берется оценивать такую интерпретацию, совершенство будет определено по-разному. Так, можно это совершенство приравнять "степени художественности" или "искусству" истолкователя (как делал В.Дильтей и его последователи); возможно, сюда же добавится и искусство анализа.

Правдоподобие такого взгляда покоится на том, что интерпретирование как искусство (и в этом – его родство с другими видами художественной деятельности) не дано в полной мере такому "художнику понимания" от природы, а скорее развито в результате упражнений (другое дело, что чем лучше эти задатки, тем легче развить их и достичь виртуозности). Умение понимать других – это в такой же степени элемент хорошего воспитания, как и умение держать себя в обществе и правильно выражаться. Необходимость этого искусства связана с тем, что "перцептивные намеки", данные в речи, могут быть весьма туманным, а интерпретатор должен дополнять их в той мере, какая требуется объектом понимания и насколько это допускают интеллектуальные способности интерпретатора.

Неудачи при интерпретировании могут быть, между прочим, следствием не только неразвитости интеллекта, но и результатом психологической атмосферы, например, следствием усталости и рассеянности внимания, ограниченности "поля зрения" в данный момент, неосведомленности (постоянной некомпетентности или временного

-29-

упущения) и др. Поскольку же мы интерпретируем речь в той степени глубоко и подробно, какая требуется для решения текущих наших жизненных задач (кстати, чересчур подробная интерпретация – тоже отклонение от нормы), а эти задачи по-разному осознаются, ощущение неудовлетворенности от своей интерпретации может быть и результатом переориентации целей интерпретатора: то, что раньше его удовлетворяло (соответствовало его целям), стало казаться чересчур примитивным или, наоборот, усложненным, "надуманным".

Поэтому совершенство интерпретации как и несовершенство ее – понятие многофакторное: 1) когда результат интерпретации соотносят с целями, уместно говорить о гипотетичности и предпочтительности; 2) сравнивая этот результат с объектом интерпретации, имеют дело с объективностью, адекватностью и т.п.; 3) когда же результат интерпретации рассматривается сам по себе, как предмет, обладающий собственной ценностью (но именно в качестве интерпретации, а не отдельного произведения речи или искусства), – имеем дело с завершенностью ее.

В рамках первого направления оценки находится такая характеристика, как связность (несамопротиворечивость) интерпретации. Связная и поэтому правдоподобная интерпретация может, в свою очередь, оцениваться на шкалах возможности (в реальном мире), новаторства, объяснительности, социальной приемлемости и т.д. Находясь только в рамках этого "измерения", истолкователь не может претендовать на полную правоту; он скорее может "проповедовать" свой взгляд на данное произведение, чем доказывать его. Взаимодействует это первое измерение и с промежуточным результатом содержательной интерпретации (оцениваемым в рамках второго измерения – объективности) текста: например, оценивая текст (уже на первых минутах чтения) как научно-фантастический рассказ, мы будем применять к нему иные мерки связности, чем при истолковании реалистической или исторической прозы; предположение (часто выдвигаемое уже в качало интерпретирования) о реальности или нереальности событий, которые нам предстоит узнать из текста, диктуют свои правила дальнейшего чтения целого текста, "ключа" его понимания.

В рамках второго измерения мы сталкиваемся с круговой

-30-

зависимостью: соответствие интерпретируемому произведению составляет адекватность интерпретации, однако самоидентичность, целостность произведения определяется только в результате интерпретации, оцениваемой как более или менее адекватная. Под самоидентичностью можно тогда понимать связь между произведением и реальностью ("объективность изображения" – термин такой интерпретации), с одной стороны, и целостностью произведения – с другой. Под адекватностью интерпретации своему объекту можно поэтому понимать степень достоверности в оценке функций интерпретирующего объекта в реальном контексте. Иначе говоря, адекватность интерпретации заключена в правдоподобии значимости, приписываемой интерпретируемому объекту, установленной также в результате интерпретации.

Поскольку же интерпретирование связано с устранением неоднозначности и расплывчатости текста, с восполнением пропущенных деталей, – в той степени, какую допускает контекст и которая требуется в конкретных обстоятельствах восприятия текста, – можно сказать, что задача интерпретации состоит в завершении данного текста как объекта интерпретации. Завершенность интерпретации поэтому зависит по меньшей мере от двух переменных величин: а) соответствие текста канонам построения аналогичных произведений; эти каноны меняются от эпохи к эпохе и от культуры к культуре (так, "роман с открытым концом" интерпретаторами может быть доведен до конца только в соответствии с канонами, навязывающими полное истолкование именно романа, а не короткого рассказа); б) возможности и потребности данного интерпретатора как личности в построении завершенных истолкований.

2.3. Непонятность, непонятливость и непонятость

Неудачи в понимании речи объяснимы не только как неуспех интерпретатора. Между автором речи и ее интерпретатором обычно имеется обратная связь особого рода. В частности, понимание в той мере удачно, в какой говорящий сумел сделать свою речь понятной. Поэтому такая обратная связь охватывает: организацию разговора как смены реплик (закрепленную "канонами общения" в данном социуме и нашедшую свое отражение в конвенциях интерпретирования чужой речи), структуру понимания

-31-

речи, устранение факторов недопонимания, использование уточняющих языковых средств, способы сигнализирования о своей "кооперированности" в общении (т.е. указания на свое стремление к понятности), "поэтические" стандарты обыденной коммуникации (позволяющие удержать внимание собеседника), форму и регулирование как речевых, так и неречевых действий адресата и многое другое.

В наиболее общем случае можно сказать, что говорящий, стремящийся к понятности, использует и языковые, и чисто речевые средства – в частности, привходящее внеязыковое знание, стоящее за реальными высказываниями, а также выбор и упорядочение высказываний как выбор и упорядочение высказываемых мыслей. При этом понятность регулируется не прямым, а косвенным образом. В этом отличие от простой передачи "из рук в руки" каких-либо предметов. Когда некто передает другому яблоко, акт передачи состоится, даже если берущий не догадывается, что ему дали яблоко, или даже если дающий не осознает свои действия как передачу яблока. Не так в случае понятности. Говорящий не просто произносит слова – он предоставляет подходящий контекст или модифицирует прежний контекст для интерпретации своих высказываний, направляя процесс логического вывода, к которому должен прибегнуть адресат. Все это говорящий производит, контролируя свои речевые действия посредством "аутоинтерпретации" (интерпретации своей же речи). Но "передача" речей говорящим еще не предрешает с однозначностью "принятие" этих речей адресатом.

Из сказанного следует, что отсутствие понимания – результат, как минимум, трех причин: 1) непонятность автора (неумелость его обращения с речью; в частности, неадекватность его аутоинтерпретации, с точки зрения остальных носителей языка); 2) непонятливость интерпретатора – временная или постоянная; первый случай – когда, скажем, интерпретируется речь на плохо знакомом языке или о плохо знакомых вещах; второй случай – несоблюдение интерпретатором "норм интерпретирования"; 3) непонятость речи как результат, например, избыточности или недосказанности (соответственно, несоблюденность канонов, регулирующих щедрость или скупость в использовании речевых средств при общении), а также – в общем случае – как результат нестандартности выражений.

К понятию нестандартности можно причислить, кроме того, и следующее: а) описание

-32-

редко встречающихся закономерных ситуаций; б) незнакомые слова (иногда употребленные без пояснений); в) сочетания слов, обозначающих нечто неизвестное; г) новые, неординарные события; д) новые смены целенаправленных действий, за которыми скрывается своя мотивировка, подлежащая "вскрытию"; е) небуквальное использование языка и речи (см. подробнее [DeJong, Waltz 1983]).

Дополняет эту типологию непонятности, частично перекрываясь с перекрываясь с нею, следующая градация понимания (см. [W.Kühne 1983, с.196] и след.): а) перцептивная ступень (свое непонимание на этой ступени можно выразить словам: "Пожалуйста, громче"; б) ступень языкового значения (непонимание значения языковых, а не чисто речевых единиц); в) актуализированный в контексте языковой смысл (снятие неоднозначностей языкового выражения в результате учета информации о контексте, как речевом, так и внеречевом); г) ступень пропозиции (когда ясно, что сказано, с языковой точки зрения, но не обязательно понятно, зачем это сказано); д) модус высказывания (когда неясен, например, типа речевого акта, тип "иллокуции"); е) узнавание даже того, что сообщено не прямо, т.е. понятость в полном объеме. Все эти ступени связывают воедино три различные стороны понимания: понятность (или непонятность) автора, понятливость (или непонятливость) реципиента, понятость (или непонятость) речи, актуализованные в конкретное время в конкретных обстоятельствах.

В интерпретационной концепции понимание рассматривается как переплетение операций интерпретирующего типа. А именно, полное понимание находится на одном из полюсов) шкалы "успешности" интерпретации, полное непонимание – на другом; остальная часть пространства этой шкалы заполнена промежуточными ступенями. Поэтому констатировать свое понимание или непонимание или неполное непонимание и т.п. – значит дать оценку своим действия.

Однако не всегда субъект может однозначно дать такую оценку. Он может не знать, понял ли он речь собеседника, действительно, адекватно, завершение, правдоподобно и т.д. Такая оценка успеха постоянно сопровождает интерпретацию речи, параллельна этой интерпретации (которая, в свою очередь, протекает параллельно восприятию речи); а оценочная констатация типа "Я не понял" не обязательно прерывает интерпретирование. Можно отметить непонимание или недопонимание, оценить это событие как непонятность (автора), как свою непонятливость

-33-

или как непонятность, неудачность текста, – а при этом продолжать интерпретирование поступающих сигналов, не перебивая говорящего (особенно часто такое бывает на публичных выступлениях и при чтении).

Неполное непонимание приводит тогда в действие компенсаторный механизм: пробелы в понимании одних частей текста компенсируются интерпретацией других частей; решение одних подзадач понимания используется для заполнения брошей в решении других подзадач. Так, речь на плохо знакомом языке или диалекте мы склонны бываем интерпретировать, опираясь иногда даже не столько на звуки этой чужой речи, сколько на свои ожидания того, что в этой ситуации данный говорящий может пожелать сказать, о чем вообще можно говорить и т.п. Если верно, что установление собственной непонятливости равносильно диссонансу в интерпретировании, то можно оказать, что указанный компенсаторный механизм представляет собой средство для устранения диссонансов понимания, для восстановления и поддержания гармонии.

2.4. Ошибки понимания

Как мы пытались показать в другом месте, понимание – не только восприятие физического сигнала – поверхностной структуры языковых выражений, – но и переплетение интерпретирующих операций, связанное с решением следующих задач:

1) соотнесение языковых знаний с воспринимаемой речью (т.е. анализ речи с точки зрения языковой структуры);

2) выдвижение и верификация гипотетических интерпретаций речи параллельно ее развертыванию;

3) "освоение" сказанного – построение "модельного мира" по конкретной последовательности высказываний;

4) реконструкция намерений автора речи;

5) осознание того, насколько внутренний мир интерпретатора отличен от его модельного мира;

6) осознание отношений в рамках модельного и своего внутреннего мира – установление "полей напряжений" в этих мирах;

7) соотнесение модельного мира с запасом знаний о действительности, обычно сопровождаемое модификацией этого запаса;

8) соотнесение получаемой интерпретации (модельного мира) с линией поведения интерпретатора; такое соотнесение (как ответ на вопросы, реакция на приказ и т.п.) можно представить как заполнение "белых пятен" модельного мира;

9) установление и

-34-

поддержание определенной "тональности" понимания, гарантирующей целостность, гармоничность понимания в рамках всего контекста общения.

Соответственно этому ошибки понимания могут быть также разбиты на девять классов, в зависимости от того, какая задача была решена неправильно или неудовлетворительно. В этой связи уместно провести аналогию с ошибками, возникающими при работе ЭВМ.

Ошибки первого типа могут возникать как в результате слабого знания входного языка, так и в результате неправильно запрограммированной работы компилятора этого языка. Последнее – когда правильные хранимые данные о грамматике накладываются на речевой отрезок неадекватным образом.

Ошибки второго типа выглядят как сбой в построении правдоподобных гипотез, выдвижение совсем не тех предположений об искомой интерпретации, какие мог бы получить реальный носитель языка; частный случай этого – неправильное шкалирование гипотез по вероятности.

К третьему типу относятся как неудачи при построении модельного мира (по вине реципиента, а не говорящего) – "тупиковые ситуации", – так и построение модельного мира, не укладывающегося в схемы для результирующих интерпретаций языковых выражений (предусмотренные компилятором).

Ошибки четвертого типа можно связать как с неясностью истинных намерений автора, так и с полной невозможностью эти намерения выяснить.

Пятый случай, например, может быть представлен как ошибочное отождествление внутреннего мира интерпретатора и получаемого модельного мира (когда реципиент считает, что ему сообщают именно его мнение, между тем как говорящий имел в виду нечто иное).

Расстановка акцентов – внутри модельного и внутреннего) миров – способом, неадекватным самому выражению, относится к шестому типу ошибок понимания.

Неверное изменение запаса знаний, сбои в работе процедур пополнения, сокращения или иной модификации базы знаний (как языковых, так и внеязыковых), – все это можно отнести к седьмому типу.

Неадекватная ответная реакция – симптом сбоя при решении восьмой задачи.

Наконец, отсутствие гармонии между результирующей интерпретацией (в частности, сопровождаемой и неадекватными ответными реакция реципиента) и коммуникативным контекстом – показатель неправильного решения девятой задачи.

Как в случае ЭВМ, так, видимо, и в поведении человека

-35-

сбои при решении всех девяти задач объяснимы двояко: а) ошибочной базой знаний, на основе которых решается данная задача; б) ошибочно запрограммированной процедурой использования или модификации соответствующих баз знаний. Разделение процедурной части процессора ЭВМ и запаса знаний, обычно используемое в практике программирования, между прочим, нацелено на то, чтобы достаточно легко и оперативно ликвидировать сбои, оставаясь только в рамках базы знаний, т.е. почти не входя в подробное модифицирование процедурной части или делая это только в крайних случаях. Однако пока что неясно, насколько присуще такое разделение всем типам языковой личности; очень возможен тот случай, что интерпретатор-тугодум обладает базой знаний, чересчур сросшейся с процедурной частью своего "процессора".

Отметим здесь же и следующий момент. Как и при всякой оценке, констатация ошибочности предполагает сопоставление: когда мы говорим об ошибке понимания, допущенной человеком A, мы предполагаем обычно, что имеется кто-то – B, – выполняющий или способный выполнить то же операции правильно. В обыденной коммуникации в качестве такого контрольного субъекта B могут выступать как непосредственный адресат речи, так и сам говорящий и сторонний наблюдатель. В зависимости от того, на чью точку зрения мы встанем, мы по-разному квалифицируем и ошибку. Так, Дж.Локк смотрел на общение глазами наблюдателя, стоящего скорее на стороне адресата, когда писал: "...человек говорит невразумительно, если его слова не вызывают в слушателе тех самых идей, которые он обозначает этими словами в своей речи" [Локк 1690, с.403]. Этот взгляд связывает ошибку с неправильным "освоением" сказанного (т.е. с третьим видом в нашем перечислении). Однако с точки зрения говорящего, считающего, что говорит ясно и понятно, тот же случай будет охарактеризован как простая непонятливость адресата.

Итак, квалифицирование типа, к которому относится данная ошибка понимания, связано с точкой зрения, которой придерживается субъект оценки. Не менее субъективна оценка того, насколько полно понимание: имеет ли место полное или неполное понимание, полное или неполное непонимание и т.д. Однако критерии при такой оценке, тем не менее, существуют.

При неполном понимании, по [C.Welsh 1983, с.397],

-36-

понимание имеет место, но оно несовершенно в том ином отношении. В наших терминах, неполным можно назвать такое понимание, когда решены все девять задач, но эти решения не вполне удовлетворяют субъекта оценки. Констатация несовершенства понимания, как отмечалось выше, может как приводить, и не приводить к сбою. Однако, констатировать сбой может скорее участник общения, чем сторонний наблюдатель (такой взгляд принят в работе [Milroy 1984, с.15], и нам он представляется разумным: в противном случае речь идет о незамеченном недопонимании, замеченном неполном понимании и т.п.

Как неполное непонимание оценивают ситуацию неудачного общения, обладающую элементами понимания; типовой случай этого – когда общаются, не понимая языка друг друга, но соотнося свои и чужие речи с окружающими предметами, знакомыми обоим коммуникантам. Таксономия этих случаев для письменного общения предложена в работе [Collins, Smith 1981], но не дает своей дальнейшей разработки (см. [Ringle, Bruce 1982]).

Если из эпизодов общения искусственно удалить все, что можно квалифицировать как понимание (полное или неполное), оставив только то, что послужило причиной для непонимания (полного или неполного), получим "лакуны" в понимании. Частным случаем являются лингвокультурные лакуны, рассмотренные достаточно подробно в работе [Марковина 1984]. Подчеркнем здесь же, что указанное "удаление" непонятного из текста уже предполагает субъективную констатацию непонятности, а следовательно, "лакуна" – понятие, определимое только относительно конкретного субъекта оценки.

Можно различать, далее, уровни предметного и межсубъектного недопонимания, в смысле работы [R.Burkart 1983, с.61] (и след.). Предметное недопонимание происходит, когда коммуниканты обладают более или менее одинаковым набором знаков, реализованных в данном акте общения. Мы бы даже уточнили эту формулировку так: они актуализировали более или менее одинаковые наборы техник получения (порождения) и интерпретации знаков, взятых в отвлечении от их референции. Это, в частности, тот случай, когда набор употребляемых и понятных слов у коммуникантов одинаков, но различны наборы предметов, предполагаемых в качестве референтов для таких слов. Межсубъектное же недопонимание возникает, когда по-разному интерпретируются одни и те

-37-

же речевые действия, т.е. когда имеются расхождения в оценке намерений говорящего. Как представляется, искусственность такого различения связана в первую очередь с тем, что при нем игнорируется субъективность оценки недопонимания. Поэтому вопрос об уточнении соответствующей терминологии остается открытым.

Итак, ошибочным действием можно назвать не только неудачное продуцирование речи, но и неудачное ее понимание: понимание и, шире, интерпретация речи – вид целенаправленной деятельности человека. Ошибка понимания может быть объяснена как следствие непонятности автора, непонятливости интерпретатора и непонятости выражений; все три причины следует признать в равной степени реальными и подлежащими лингвистическому исследованию. Динамический подход к понятию ошибки предполагает рассмотрение не только результатов деятельности (к таким результатам относится неправильное выражение), но и сами действия обеих сторон общения.

Да, мы согласны со старинной истиной: человеку свойственно ошибаться. В данной главе мы попытались показать, что верно это же высказывание, взятое с несколько необычным логическим ударением: ошибка – свойство именно человеческое. Машина, сконструированная человеком, не ошибается: если она совершает какие-либо операции, не удовлетворяющие человека, – значит, ошибся тот, кто ее так сконструировал, не предусмотрев всех реальных обстоятельств будущей работы этого механизма. Машины делают только то, к чему их принуждает человек, которому свойственно ошибаться! В отличие от человека, машинам не свойственно раскаяние в этих ошибках, колебания в выборе того или иного решения. Все это ложится на плечи конструктора машины. И чем сложнее ЭВМ, чем ответственнее задачи, стоящие перед нею, – тем больший груз ответственности ложится на плечи человека. Поэтому можно сказать, что проблема усовершенствования интерпретаторов ЭВМ заключается в том, чтобы научить машину соизмерять свои затруднения с мыслимыми последствиями для человека.

-38-

ГЛАВА 3

СПЕЦИАЛЬНЬЕ ТЕОРИИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ В ОБЩЕМ ЯЗЫКОЗНАНИИ

Теории – обычно опережение нетерпеливого разума, который хотел бы поскорее расправиться с явлениями, и на их место ставит образы, понятия, а зачастую просто слова.

(И.В.Гёте. Максимы и размышления.)

Предметом предлагаемого критического обзора является состояние теоретического языкознания (как правило, в США) за последние 15 лет {Note 1}. В качестве методической базы мы используем достижения науки о развитии лингвистики и советской теории науки.

{Note 1. Более подробная библиография приводятся в следующих работах автора: [Демьянков 1986а], [Демьянков 1988а].}

Рассмотрение современных лингвистических теорий не является самоцелью: с его помощью выделимы актуальные процессы, обращенные не на прошлое, а на настоящее и будущее, что позволяет четче осознать перспективы дальнейшего углубления лингвистической теории. Актуальность такой постановки проблемы вытекает из объективного исторического хода развития науки, а также из объективных общественных процессов в целом. Разумеется, такая постановка вопроса не тождественна истории языкознания. В данной главе мы сначала сформулируем исходные принципы рассмотрения в интересующем нас аспекте – отношение к смене гамм идей и методов в языкознании, – а затем попытаемся очертить контуры сегодняшней "интерпретирующей лингвистики" как совокупности специальных теорий. Указанные принципы были предложены в работах советских ученых, мы их здесь суммируем.

1. В каждый обозримый период времени выделимы господствующие взгляды на язык – "парадигмы", – одна или несколько,

-39-

противоборствующие или, наоборот, поддерживающие друг друга. Понятие "парадигма", вслед за Ю.С.Степановым [Ю.С.Степанов 1985], можно связать со стилем мышления в науке и искусстве: парадигма определяет этап общей научной и художественной деятельности людей в конкретную эпоху, в конкретном обществе, в конкретном ареале.

2. Закономерности смены парадигм можно связать с компенсаторным механизмом, преодолевающим одностороннее отношение к концепции. В частности, забегая вперед, можем сказать, что развитие американской лингвистики за последние 10 лет характеризовалось отходом от концепции языка как набора "правил грамматики": на смену "системе правил" постепенно пришел взгляд на язык как на систему принципов (т.е. не предписаний, а констатации) [Burzio 1983, с. 193].

3. На любом этапа, особенно в современном языкознании, можно найти "активно работающих представителей самых различных методических школ и направлений, возникновение которых относится к самым различным хронологическим периодам последнего столетия" [Звегинцев 1973, с.92]. Иначе говоря, конкретная реориентация в науке – выдвижение новой парадигмы – не происходит одномоментно как замена одного господствующего взгляда другим [B.Malmberg 1983, с.6]. Поэтому-то и трудно говорить о каждой новой концепции языка как совершенно оригинальной, не имеющей прецедентов, а о развитии науки о языке – как о постепенном прогрессе, вне конкретной точки зрения, с которой рассматривается конкретный этап ее развития.

4. Соотнесенность теории и эмпирических данных о языках неоднозначна: не обязательно наиболее разработанная теория основана и на наиболее широком материале языков. В частности, генеративная теория прилагалась к описанию различных языков: в рамках ее описано большое количество самых разных языков. Однако обратная связь – влияние эмпирического материала на разработку теории – в 1970-е гг. была гораздо меньшей (хотя к настоящему времени положение начинает меняться). Тем не менее, это не означает, что эмпирические данные на любом этапе развития науки о языке ни в коей мере не оказывают влияния на развитие теории, и что смена теорий объяснима и предсказуема чисто логическим путем.

Эти принципы, на наш взгляд, справедливы по отношению к

-40-

ситуации, сложившейся к середине 1980-х гг. в американском теоретическом языкознании. А именно, здесь сосуществует примерно сто различных более или менее общих теорий языка; во всяком случае, число концепций, обладающих самоназванием, больше ста и постоянно растет. Между некоторыми из них заключены неявные союзы: не соглашаясь по одним вопросам, члены этих союзов, тем не менее, не отрицают право на существование других теорий (входящих в союз). Генеративизм, занимавший в 1970-е гг. ключевые позиции, в 1980-е гг. перешел на позиции частной теории, в общих чертах известной многим лингвистам, но с положениями которой часто не соглашаются. Возрождается интерес к структуралистским теориям предгенеративной эпохи, а типологическое исследование стараются совместить с построением формальной модели так, чтобы имело место двухстороннее, а не одностороннее, взаимодействие. Теории, разрабатываемые в последнее время в противовес генеративизму, как правило, ориентируются на моделирование продуцирования и интерпретации речи во всех ее переплетениях с остальными видами человеческой деятельности, а не на описание изолированных отрезков этой речи. Все это определяет общетеоретические тенденции американской лингвистики последних лет.

Дополнительно мы хотели бы подчеркнуть и "сверхтенденцию" к интерпретирующей теории языка. Зародилась она в 1950-1960-х гг., но наиболее проявленные формы ее относятся к описываемому периоду. Складывалась эта тенденция как противоборство "антиинтерпретирующего" и "сверхинтерпретирующего" подходов.

"Антиинтерпретирующий" подход состоит в уточнении грамматики и привязанного к ней словаря таким образом, чтобы запретить прямое "порождение" семантически отклоняющихся предложений (предложений с "бытовыми травмами", типа "Зеленые идеи яростно спят", отклоняющихся от обыденных представлений о том, какими могут быть объекты действительности). Для этого использовалось детальное каталогизирование, – а точнее, его проект, – сведений о "нормально-семантической" сочетаемости лексических единиц (английского языка). Этот путь натолкнулся на следующие трудности: а) размытость границ материала для такого лексикографического описания (сочетаемость единиц может выходить за рамки элементарных словосочетаний); б) неясность

-41-

разграничительной линии между лексикографией и энциклопедией; в) неясность необходимой степени детальности.

Например, следует ли в семантическом представлении предложений типа 'Родственники посетили нас вчера' указывать количество, возраст, привычки этих родственников, – и соответственно, считать, что названное предложение имеет неограниченное число смыслов? Антиинтерпретирующий подход предполагает, что все способы задания семантики предложения в рамках конкретного контекста предшествуют реализации предложения, т.е. исходная семантическая репрезентация каждого предложения гораздо более конкретна, чем поверхностная структура. Грамматика же тогда фактически ничем не отличима от исчисления всех возможных жизненных ситуаций.

"Сверхинтерпретирующий" подход – другая крайность, в которой грамматика представляется как описание всех возможных высказываний, воспринимаемых носителями данного языка, но не обязательно понятных ему или оцениваемых им однозначно. Однако, среди прочего, имеется такой интерпретирующий механизм, который приписывает выражениям различные виды интерпретации. Значение высказывания тогда – не результат абстрактного порождения "семантической репрезентации", уместной или неуместной в конкретном контексте, а результат интерпретации конкретного выражения в конкретном контексте. Иначе говоря, значение – не то, что порождается само по себе, а только характеристика знака в его сиюминутности: значения не образуют "особого царства" и не могут быть даже отвлеченно помыслены отдельно от реального выражения – "экземпляра" знака. Множество видов интерпретации неограниченно и связано с задачами, решение которых доступно человеческому интеллекту. Таким образом, сверхинтерпретирующий подход сверхинтеллектуализирует понимание, но при этом "разгружает" грамматику. Это попытка удалить из описания языка все то, что скорее связано с "бытовыми знаниями", а не с грамматическими конструкциями и лексическими единицами. В частности, удаляются из грамматики выводное знание, аксиомы реального мира, логические аксиомы и алгоритмы решения задач.

Взятые в своих крайностях, эти два подхода грозят либо свести к грамматике абсолютно все (рецилив "универсальной

-42-

грамматики"), либо лишить грамматику полностью своего объекта. Ведь и сам язык, и его элементы могут стать предметом интеллекта, а поэтому, – если быть последовательным "сверхинтерпретационистом", – должны быть удалены из грамматики.

Преодолеть эти крайности можно, приняв дополнительно к интерпретационной гипотезе следующее положение: как и все остальные виды знания, знание языка ни у конкретного его носителя, ни даже у коллектива никогда не бывает полным; поэтому грамматика не должна рассматриваться как конечное хранилище всех языковых знаний. Используемая в качестве инструмента при продуцировании и интерпретации речи, грамматика может (на время или навсегда) вбирать в себя вспомогательные знания. Те виды знания, которые так и оседают в грамматике, становятся "индивидуальными языковыми знаниями"; те же, от которых можно отвлечься при интерпретации предложений с "бытовыми травмами" являются как бы "приходящими" (и уходящими из поля зрения интерпретатора – когда отпадает необходимость в них), а не языковыми. На вопрос о том, как соотнесены виды знания в рамках грамматики, различные концепции отвечают по-разному.

Перед тем как перейти к рассмотрению различных концепций, подчеркнем, что американская лингвистика 1970-1980-х гг. полностью подчинена национальной американской традиции отношения к науке, сформировавшейся в 1950-х гг., и обладает стереотипами не только институционального поведения, но и теоретического мышления. В ней формулировки должны поддаваться немедленной проверке и формализации чуть ли не в виде алгоритмических процедур (все остальное часто отвергается как несущественное). Переход от неинтерпретирующей конструкции грамматики к интерпретационизму, внешне выглядевший (в конце 1960-х – начале 1970-х гг.) как ожесточенный спор {Note 1} подчинялся всем законам рекламы взглядов того или иного лингвиста-теоретика в рамках этой же традиции. Однако с распространением интерпретирующего подхода к середине 1970-х гг. пришло и более спокойное, терпимое отношение к чужим концепциям; в частности, все больший интерес у американских лингвистов стало вызывать

-43-

состояние лингвистической теории за рубежом, особенно в Европе и не случайно: этот подход, как и понятие "интерпретация", лежит в основе европейской филологической традиции. Не случаен, в частности, и интерес к "герменевтическим" подходам. Более того, понятие "интерпретация", все больше проникающее в современные исследования языка и речи, позволяет как бы заново обрести общие точки соприкосновения двум филологическим дисциплинам – общему языкознанию и теоретическому литературоведению.

{Note 1. Об этом см. нашу статью: [Демьянков 1979а].}

Теперь попытаемся вкратце охарактеризовать только наиболее крупные теории в американской лингвистике 1970-1980-х гг. Условно их можно разбить на четыре группы: формальные теории генеративного типа, формальные теории негенеративного типа, неформальные теории общения и неформальные теории языковой репрезентации.

3.1. Генеративные модели в 1970-1980-х гг.

{Note 1. Более подробно описываются эти концепции и соответствующий понятийный и формальный аппарат в нашей работе: [Демьянков 1979].}

3.1.1. Стандартная генеративная модель. В это время она претерпела значительные изменения. Модель "Аспектов" Н.Хомского господствовала примерно до начала 1970-х гг.; она ближе к антиинтерпретационизму, несмотря на наличие "правил семантики интерпретации". Дальнейшая линии развития ее состояла во все большем приближении "глубинного" представления предложения к "поверхностной структуре". Так, сначала [N.Chomsky 1970] был отменен взгляд на отглагольные имена действия (типа: "приход", "получение") как на результат трансформаций: они были признаны исходными единицами словаря. Такое повышение роли лексикона стали называть лексикализмом, в противоположность архаическому – "трансформационалистскому" взгляду (при котором роль трансформаций гораздо больше). Одновременно был подчеркнут параллелизм "главных" частей речи (имя существительное, прилагательное, глагол, наречие), и это отражено в рамках "крышечной нотации" (X'-theory).

Затем, в "теории следов" [Chomsky, Lasnik 1977],

-44-

выдвинуто предположение, что при трансформационном передвижении составляющей из одной позиции в предложении в другую на прежнем месте остается "след", сказывающийся на дальнейшей работе трансформаций, правил семантической интерпретации и фильтров (последние запрещают или разрешают в качестве допустимых те или иные конфигурации предложений). Более того, "следы" обладают свойствами анафорических моментов. Поскольку же в дальнейшем развитии (в модели "связывания" [N.Chomsky 1980]) анафору рассматривают не как результат трансформации замены (скажем, когда полная именная составляющая заменяется на местоимение), а как явление уже исходной структуры (правила семантической интерпретации устанавливают, может ли данный элемент быть рассмотрен как анафорический), – появились все предпосылки для бестрансформационного объяснения не только анафоры, но и всевозможных перемещений, и разрывных составляющих.

Следующим этапом развития генеративного аппарата является модель "управления и связывания" [Chomsky 1981], вобравшая в себя все названные идеи, а также идею соотнесенности различных видов интерпретации при порождении предложения. Самая после модель "Преград" (Barriers) [N.Chomsky 1986] в наибольшей степени отвечает духу "правил семантической интерпретации".

3.1.2. "Порождающая семантика". Ее основные представители Дж.Лакофф, Дж.МакКоли, П.Постал и др. Основной период ее развитии – начало – середина 1970-х гг. Уже к 1980 г. само название этого направления стало казаться компрометирующим, поскольку бывшие ее представители давно уже отказались, как правило, от этого наиболее воинствующего направления антиинтерпретапионизма. В "порождающей семантике" принимались следующие положения: 1) синтаксические и логические репрезентации имеют одну и ту же формальную природу, а именно, выглядят как деревья НС с пометками категорий; 2) поверхностная структура выводится из логической в результате трансформационной деривации; 3) между лексическими единицами и семантическими предикатами имеется взаимно-однозначное соответствие; фрагмент дерева НС, представленный определенной конфигурацией таких семантических предикатов, может по ходу синтаксической деривации заменяться на целую лексическую единицу (например, "каузировать

-45-

прийти" заменяется на единицу "привести"); однако до того, как это произойдет, логическую структуру могут преобразовать чисто синтаксические операции типа "подъема предиката"; 4) среди трансформационных правил выделяются две разновидности: а) локальные правила, которые соотносят две структуры, непосредственно следующие одна за другой в цепи синтаксических преобразований, и б) "глобальные" правила, одобряющие или бракующие целые синтаксические деривации, в зависимости от того, как соотнесены несмежные этапы деривации.

Как и "расширенная" стандартная модель, данное направление представляло собой скорее консолидацию теорий, чем однородное течение. В частности, сюда относились ее "филиалы": "перформативный анализ" (представление структуры предложения как сложней конфигурации, главным предикатом которой всегда является перформативный глагол или глагол говорения, мнения и т.п., а субъектом – элемент "Я"), "естественная логика", "теория гештальтов" и др.

3.1.3. "Реалистическая" грамматика Дж.Брезнан. В отличие от стандартной модели, предполагает непосредственный выход в практику психолингвистического исследования и в вычислительную лингвистику. По мнению Брезнан, синтаксический и семантический компоненты моделируют активное автоматическое восприятие (или переработку) речи, используя весьма ограниченную память. Имеется система логического вывода, осуществляющая прагматические процедуры продуцирования и восприятия речи в контексте; эта система использует долговременную память и общий набор знаний. При объяснении сложных конструкций в рамках этой модели следует исходить из того, что легче выяснить что-либо, просто найдя в памяти, чем произведя сложные вычисления; так, чересчур запутанные синтаксические структуры проще считать хранимыми, чем интерпретировать с помощью сложного набора рекурсивных процедур.

Конкретное воплощение этих положений в виде формальной грамматики выглядит так: 1) лексическая репрезентация предложений имеет вид предикатно-аргументной записи; 2) синтаксическая репрезентация связана с лексической посредством набора "грамматических функций" (субъект, прямой объект, косвенный

-46-

объект и др.) [J.Bresnan 1980]. Иначе говоря, имеются, по меньшей мере, соотнесенные между собой синтаксические интерпретации у каждого предложения.

Дальнейшее уточнение эта концепция получила в рамках "грамматики лексических функций" [J.Bresnan 1982]. В ней принимается, что одна и та же предикатно-аргументная структура может воплощаться в виде различных лексических репрезентаций на основе универсальных принципов соотнесения функций с аргументами. Причем именно правила лексической сочетаемости, а не трансформации или синтаксические правила более абстрактного вида (отвлеченные от конкретных лексем) могут модифицировать исходные соответствия между функциями и аргументами. В частности, активные и пассивные конструкции обладают различными лексическими репрезентациями: нет трансформаций типа пассивизации.

Отличие данной модели от последних вариантов "расширенной стандартной модели" велико, но не принципиально; не случайно, что имеются и компромиссные модели типа [G.M.Horn 1983]. Кроме – того, в обеих концепциях весьма скромно используется аппарат синтаксических трансформаций. Некоторые же подходы – типа "реалистичной грамматики" М.Брейма [M.Brame 1979a] и "функциональной грамматики" М.Кея [M.Kay 1979] – представляют собой такие фрагменты будущей теории, которые одинаково успешно можно включить в рамки и стандартной, и реалистичной модели.

3.1.4. Обобщенная грамматика НС" (Generalized Phrase Structure Grammar – "GPSG") – грамматика без трансформационного компонента – является совместным производством американских и британских лингвистов (Дж.Газдар, Дж.Пуллум, И.Саг и др.). Эта модель скорее распознающего, чем продуцирующего типа. По ходу распознавания выявляемая структура постепенно переводится на язык интенсиональной логики [Gazdar et al. 1985]. Причем учитывается "деривационная история" (последовательность уже проработавших правил распознавания). Для обозначения вспомогательных символов категорий используется аппарат "категориальных грамматик", что позволяет использовать практически неограниченное число грамматических категорий. Вот почему грамматика имеет вид не конечного исчисления (как стандартная модель), а конечного набора схем правил, получающих различное

-47-

воплощение при различных же подстановках реальных категорий на место бесконечного набора имен категорий. Иначе говоря, здесь порождаются сами правила, а предложения переводятся на вспомогательный логический язык. Используется здесь и "крышечная нотация" стандартной модели.

3.2. Формальные модели негенеративного типа

3.2.1. Грамматика Монтегю {Note 1} занимает особое место среди таких моделей. Р.Монтегю считал свою концепцию антитезой генеративизму, полагая, что занимается не лингвистическим, а формально-логическим исследованием [R.Montague 1974]. Исходная идея: естественные и искусственные языки (логического типа) можно описывать и интерпретировать с помощью приемов рекурсивного определения, используемого в математике (типа: если выражение A и выражение B принадлежат данному языку, то и выражение "A+B" также принадлежит этому языку). То, что можно было бы назвать анализом предложения, соответствует поэтому математическому доказательству принадлежности данного элемента к конструктивно определяемому множеству. Естественно, что, как и в математическом доказательстве, в рамках этой концепции не используется понятие "уровня": действительно, нельзя говорить о данном элементе как принадлежащем некоторому множеству на одном уровне и не принадлежащем ему на другом; это же положение перенесено и на сферу естественного языка.

{Note 1. Более подробное изложение этой деталей и терминологии этой теории содержатся в нашей книге: [Демьянков 1982б].}

В основе анализа предложения лежат следующие гипотезы: а) структура НС предложения соответствует в общих чертах и логической формуле его; б) синтаксические операции сводятся к установлению линейной последовательности элементов.

У этой концепции больше последователей-модификаторов, чем ортодоксов. Модификации же нацелены на следующие моменты: а) распространение синтаксического описания на "трудные" конструкции; б) включение неповествовательных предложений в сферу истинностной семантики; в) уточнение самой процедуры перевода

-48-

синтаксической формулы в логическую. "Обобщенная категориальная грамматика" Э.Баха [E.Bach 1983], кроме того, использует еще и аппарат дифференциальных признаков.

3.2.2. "Процедурная семантика" – название скорее группы концепций, чем единого направления (представители: Й.Уилкс, Р.Шенк, П.Саппс и др.). Зародившись в рамках вычислительной лингвистики, этот подход подчеркивает связь между значением языковых выражений и операциями конструирования такого значения. А именно [P.Suppes 1980], утверждается: 1) свойства сущностей и их категории представляют собой абстракции процедур; 2) значение (слова, словосочетания и высказывания) – это процедура (или набор процедур), сугубо индивидуальная для каждого человека; 3) успешное общение возможно в силу того, что процедуры, вызываемые одними и теми же языковыми единицами у разных коммуникантов, конгруэнтны, давая, соответственно, конгруэнтные результаты; 4) указанные процедуры аналогичны процедурам, выполняемым ЭВМ, однако последние гораздо менее совершенны (усовершенствование ЭВМ связано поэтому с исследованием таких процедур у человека при его использовании языка); в частности, человеческие процедуры способны модифицироваться в результате общения, обладая обратной связью с процессами восприятия и деятельностью человека, а кроме того, обладая непрерывностью (в противоположность дискретным машинным процедурам).

3.2.3. Где-то посередине между двумя названными концепциями интерпретации в виде логических формул (как в грамматике Монтегю) и в виде операций (как в процедурной семантике) расположена "ситуационная семантика" Дж.Баруайза и Дж.Перри [Barwise, Perry 1983]. В этой концепции значение предложения представляется как отношение между экземплярами высказываний (произнесенных в данный момент, в данном месте, данным индивидом, с данным полем зрения и набором знаний, – ср. понятие дектики у Ю.С.Степанова [Ю.С.Степанов 1985]) и описываемыми ситуациями (в которых, между прочим, присутствует своя дектика). Отсюда вытекают важные логические следствия для формального аппарата; ср., например, Р.Купер [R.Cooper 1983].

-49-

3.3. Неформальные модели общения

Эти подходы направлены на описание и объяснение принципов общения, регулирующих продуцирование и понимание речи. Из них выводятся свойства речи (дискурса). Так реализуется тезис о несводимости речи и языковой деятельности к структуре языка.

3.3.1. Теория речевых актов {Note 1} занимает, пожалуй, центральное место в описываемый период. Основное положение этой теории, зародившейся в рамках лингвистической философии: минимальной единицей человеческой коммуникации является не предложение или высказывание, а "осуществление определенного вида актов, таких как констатация, вопрос, приказание, описание, объяснение, извинение, благодарность, поздравление и т.д." [Searle, Kiefer, Bierwisch 1980, с.VII].

{Note 1. Этой теории посвящен сборник переводов: Новое в зарубежной лингвистике: Вып.17. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. Отсылаем читателя за деталями к этой книге.}

Эта установка созвучна тем взглядам, согласно которым следует раздвинуть рамки лингвистического анализа, с тем, чтобы "разгрузить" семантическое описание предложения и текста, удалив из него некоторые компоненты общекоммуникативного порядка, перенеся их в фоновую часть грамматики. Иначе говоря, теория речевых актов – в своем современном виде – представляет тот фон, на котором можно безбоязненно говорить о семантике и прагматике отдельно взятых выражений: все недостающие детали (окажем, сведения о непрямых значениях выражений в контексте общения) должна восполнить эта теория. Впрочем, число очень интересных идей о том, как эта теория должна выглядеть, значительно больше числа конструктивных ее моделей. Недавно появились и предпосылки для перевода этой теории в разряд формальных моделей: так, Дж.Серль и Д.Вандервекен [Searle, Vanderveken 1985] предложили аксиоматизацию теории, вместе с процедурами, определяющими типы речевых актов (интересно, что здесь, применительно к речевым актам, используется тот же математический прием рекурсивного определения, который в грамматике Монтегю позволяет определять принадлежность предложения данному языку).

-50-

3.3.2. «Анализ разговора» (синонимы: конверсационный анализ, этнометодологический анализ разговора, феноменолого-социальный анализ речи, этнография речи). Это одно из наиболее представительных направлений, относимых к социолингвистике. В 1970-1980-е гг. это исследование в США связывают с такими именами, как Х.Сакс (погиб в 1976 г.), Э.Гоффман, Э.Щеглофф и др. В центре внимания находится транскрипция живых диалогов во всех тонкостях, проявляющих